Sacra Terra: the descent tempts

Объявление


городское фэнтези ♦ NC-17
Соединенные Штаты Америки, Нью-Йорк
январь-февраль, 2017 год
CHAOS [2884] vs ORDER [3046]
«Не зря примитивных называют «примитивными»! Их мозг не способен спрогнозировать даже ближайшее будущее, что уж там говорить о планах на жизнь! Сокрушался маг, обращаясь к сидевшему напротив коту. [читать дальше]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Sacra Terra: the descent tempts » Love and blood » vingt mille façons de dire je t'aime [14.01.2017]


vingt mille façons de dire je t'aime [14.01.2017]

Сообщений 1 страница 27 из 27

1

Morpheus Helm & Daniel Blackburn
http://s8.uploads.ru/t/N07Dg.gif http://sf.uploads.ru/t/a6DTv.gif http://s7.uploads.ru/t/TO6Ex.gif
Париж, Франция; весь день;
14 января, 2017 год;

•••••••••••••••••••
Когда живешь почти тысячу лет и имеешь таких же древних знакомых, не удивительно, что никто не верит, что юный фэйри, у которого на лбу написано "я чертов джинн", является твоим новым другом. О редком приобретении Хельма узнает один из его давних знакомых из далекой Франции, после чего приглашает того на деловой завтрак. Правда, скромный банкет затянулся на пять часов, но, несмотря на все усилия, инициатор остался ни с чем, не получив в свое распоряжение могущественного джинна, хоть и цена была исключительно высока, даже по меркам сумеречных богатеев. Покинув надоедливого француза, маг и фэйри отправились на прогулку по городу, которая плавно переросла в нечто большее.

•••••••••••••••••••
Comment se relever si on tombe?
Plus peur de vivre que de mourir
A quoi bon ces promesses d'amour

Отредактировано Daniel Blackburn (2017-08-30 22:20:36)

+4

2

Заснеженный Париж кружил голову. Пусть сам Морфей и не любил Францию, но всегда восторгался их улочками, легкой атмосферой. Американцы были совершенно другим народом; Хельм думаю, что им двоим пойдёт на пользу смена обстановки. Хотя его отъезд и был вынужденной мерой. С Алистером они разговаривали слегка напряжённо, не сойдясь во взглядах на то, как поступать в ситуации с тем, что демоны лишь прибывают и прибывают, принося населению одни страдания. Их ссора несла проблемы для всей семьи: Амелия закатывала глаза, называя их детьми, Саманта благо жила отдельно, но ей так же пришлось столкнуться с тем, какое напряжение скользит между братьями, Дани же просто язвил в два раза больше. Именно по причине последнего и было принято спешное решение сменить обстановку. Хотя вместо прогулок им предстояло провести время в старинном поместье.

Это длилось уже пятый час. Собственно, смахивало на встречу одноклассников, только выглядело слишком помпезно и патетично. Морфей льстиво улыбался, слегка одёргивал мальчишку за край пиджака, но не запрещал говорить ему, хотя сделать это стоило. Первый час Дани, надо отдать ему должное, показал себя с лучшей стороны — обольстительный ангел, сверкающий своими невероятными глазами. Знакомые Хельма смотрели на него слегка насмешливо, покровительственно, словно видели перед собой глупого детёныша. И все как один думали, что Морфея потянуло на молоденьких сладких мальчиков. И пусть всё было наоборот, но лучше уж они будут считать Дани любовником Морфея, чем узнают правду о нём.
Спустя ещё час Дани уже явно высказывал своё неудовольствие в том, что его держат в этом склепе. Блэкберн с явным удовольствие издевался над знакомым Хельма, задавал вопросы, влезал в разговор, крутился по всей гостиной, трогая редкие артефакты, и просто не мог увидеть на месте. Морфей его в какой-то мере понимал. Льстивые, окружённые подводными камнями, разговоры лишь пробуждали в нём усталость и головную боль. Хельм прибыл к Полю по одной причине: Велакс был близок со своей матерью. Чтобы там не было, но он хорошо был знаком с демоническим миром, даже больше, чем Алистер и имел много интересной информации. Хорн явно не очень любил Поля, у них это было взаимно. Все нижние во Франции благоволили Велаксу, он обладал завидной властью и огромной силой, которой умело распоряжался. Поль даже предлагал самому Морфею перебраться к нему в Париж, чтобы поддерживать их «дружбу». Но в тот момент Хельм просто не мог выбрать отношения — нужен был Алу. И вот сейчас они втроём обсуждают политику нижнего мира, продолжая обходить важные вопросы. Точнее обсуждают вдвоём, а сам Даниэль в это время с раздражением поглядывает на Морфея, пытаясь убить его одним взглядом. Хельм мог бы упрятать его в кольцо — уже убедился в том, что джинна можно держать при себе и не в телесном виде, а в камне. Это не создавало бы лишних проблем, наоборот оказалось бы удобнее. Только Хельм просто не мог этого сделать — запереть это чудо внутри, заставить его вернуться туда без его же воли. Он вообще не хотел ничего делать без согласия самого Даниэля. Они даже первое желание обсуждали вместе — коллекция любимого алкоголя Алистера. Оставалось ещё одно, вот только Хельм тянул с тем, чтобы загадать его. Третье, как и было обещано, принадлежало Дани.
Кстати, у тебя очень очаровательный друг, сладость. — Поль будто специально выделил слово «друг», с ухмылкой и насмешкой в глазах поглядывая на джинна. Очевидно, что Поль слегка злился за Хельма за отказ оставит Нью-Йорк, чтобы наслаждаться Парижем и им, но сейчас в этом крылось что-то иное, чем простая ревность. — Только малыш кажется устал от наших скучных разговоров. — маг ухмыляется, протягивая руку, чтобы погладить  Блэкберна по щеке, но замирает, остановленный взглядом Хельма. Морфея бросает в ярость, когда он видит, как кто-то хочет коснуться этого мальчишки. За эти недели проведённые рядом с ним, он уже привык к тому, что они находятся рядом с друг другом, привык к его сонному взгляду, к тому как он обхватывает кружку двумя руками, к тому как с замашками принца датского требует себе завтрак.
Думаю, что ты прав в обоих случаях. Он правда очарователен и безумно красив, — лёгкая, мягкая, только Дани принадлежащая улыбка касается губ Хельма. — Дани, прошу тебя, не надо! — Морф успевает остановить джинна, который уже вознамерился оценить одну интересную побрякушку, которая явно сохранилось века так с тринадцатого. Он откидывается на диван, перетягивая джинна за собой так, чтобы он сидел ближе к нему. Но не касается, оставляя между ними расстояние. Морф боится, что, даже за столько дней, он всё ещё пугает Даниэля. Что тот всё так же его ненавидит. — А так же очевидно устал, поэтому мы лучше поедим в гостиницу. Думаю, что у нас будет ещё время, чтобы встретиться с тобой позже, Поль. — Велакс так и не сказал того, что было нужно Морфу, явно прицениваясь к тому, чтобы затребовать за информацию. Поэтому сейчас вести разговоры было не лучшим временем. Им обоим нужно было поразмыслить и отдохнуть, да и его мальчик определённо устал. Тем более, что Блэкберну не терпелось увидеть Париж, а сидеть в одной комнате можно было и в Нью-Йорке.
Подожди, сладость, что ты? Мы так и не поговорили о том самом важном, — специально выдержанная театральная пауза. Хельм внимательно смотрит на Поля, отмечая, что он так же красив, но эта красота более не трогает. Его лишь раздражает ожидание. — У меня есть то, что ты хочешь.. но я хочу взамен такую же ценность. Я хочу твоего джинна. — мерзкая улыбка касается красивых губ, но Хельм же даже не дёргается. Даже его глаза не показывает того, что он чувствует. Зато он легко может ощутить, как дёрнулся рядом с ним Даниэль. Рука мага опускается мальчику на бедро, побуждая молчать. Это не приказ — просьба. Хельм не сводит взгляда со своего старого знакомого, хмыкая.
Это слишком большая цена. Работорговлю уже отменили, Поль. А тут именно рабство, ничего более не вижу. — перед тем, как Велакс скажет что-то ещё, Хельм поднимается, за локоть поднимая и Дани. — Нет! — голос, полный холода, не скрытой ярости, гнева. Всё это направлено на мага напротив. — Ты же понимаешь, что я никогда не делюсь теми, кто нравится мне. Пожалуй, что сделка будет неуместна. — Идём, детка. Кажется, ты хотел посмотреть самые красивые места Парижа. — лёгкое, острожное касание поясницы Блэкторна; Хельм слегка надавливает ладонью, побуждая двигаться. Он улыбается спокойной улыбкой Поль, кивая.
Подумай о том, что это было бы полезно твоему брату, Фей. А он определённо стоит такой цены, разве нет? — это был удар ниже пояса, потому что каждый, кто знал про Алистера и Морфея могли прекрасно быть осведомлены о том, сто самая большая слабость Хельма — его брат. Ради него было не страшно убить или предать кого-то. Но как можно было бы поступить так с этим ребёнком.
Спасибо за то, что уделил время. До встречи, Поль. — Хельм даже не удосуживается спросить разрешение, просто раскрывая портал, обхватывая ладонь Даниэля, ведя за собой. Мгновение и они оказываются в одном из переулков квартала Маре. Хельм слегка сжимает ладонь, а позже выпускает руку, делая шаг назад. — Утомился, детка? Хочешь ещё увидеть город? — он внимательно смотреть на лицо джинна, отмечая его взгляд. Он оставил Велакса без точного ответа, словно взял время подумать. Но Хельм уже осознавал, что не смог бы согласится на такое предложение. — Здесь прекрасные магазины. Хочешь попробовать меня разорить? — направляется к выходу из переулка, чтобы выйти на оживлённую улочку, но останавливается, слегка поворачивая голову. Он понимает, что нужно сказать, чтобы между ними не было неловкости. — Я бы не согласился на такую сделку всё равно.потому что ты нравишься мне! А теперь пойдём, ты увидишь Париж.

+3

3

Обычно люди воспринимают фразу "Хочешь увидеть Париж?" с огромным энтузиазмом и воодушевлением, собственно, так было и с Дани, когда Морфей предложил эту грандиозную, как планировал сам фэйри, поездку. Правда, все радостные эмоции испарились, когда вместо Эйфелевой башни и дорогих французских бутиков его затащили в какое-то доисторическое поместье, в котором явно попахивало старческим душком, несмотря на все имеющиеся благовония, заполняющие дом снизу до верху и заставляющие Дани первые полчаса сдерживать свои рвотные позывы, чтобы не заблевать какой-нибудь персидский ковер ручной работы. Господи, да это дом был как музей! Второй Лувр, только для Нижнего мира, честное слово.

Встреча с другом Морфея шла пятый час, за которые джинн успел осмотреть и потрогать все от "а" до "я", что попадалось ему под руку или попросту на глаза. В какой-то момент он даже провел параллель между лофтом Верховного регента, которое он усердно исследовал на протяжении прошедших двух недель, и поместьем этого, как там его... Поля? Оба дома принадлежали магам, довольно древним и могущественным, но если в лофте Хорна чувствовалась эта новизна, пересечение былого и нынешнего, умело сплетенного воедино множеством довольно оригинальных дизайнерских решений, то особняк француза весьма четко и ясно отдавал стариной канувших в лету времен: хитросплетения дерева и позолоты, игриво поблескивающей где только можно в свете огромных люстр, подвешенных где-то высоко под потолком, оформленном богатым расписным узором флористического характера и богатой лепниной по краям; изогнутые предметы мебели противно резали глаза своими изощренными формами с уже далеко не модными изображениями всевозможных животных и яркими обшивками с нехитрыми узорами в виде всем известных королевских лилий. К слову, и они то же были вышиты золотыми нитями. Дани как человек современных взглядов и весьма тонкого вкуса явно не приветствовал этот вычурный стиль барокко, круживший голову всем подряд несколько столетий назад. Не зря люди меняют стили: со временем они приедаются каждому, даже самому фанатичному творцу.  Всегда надо идти в ногу со временем, а не цепляться за остатки былых времен, как это делал этот француз.

Что этот мерзкий маг сказал только что? — многие удивятся, но в этот раз он имел ввиду вовсе не Морфея, чтобы было довольно странно. В этом случае предметом его возмущения стал Велакс.  Почему-то Дани порой хотелось назвать его Веласкесом, а через мгновение-другое в сознании уже всплывало название кошачьего корма, и приходилось сдерживать себя, чтобы не назвать этого не очень достопочтенного джентльмены Вискасом. Но сейчас это было не важно, ибо Блэкберн вскипел тут же, а потянувшаяся к его лицу рука хозяина поместья и вовсе добила фэйри, заставив его небесно голубые глаза вспыхнуть адским пламенем насыщенного синего оттенка. Рука замерла, словно испугавшись угрожающего немедленным испепелением взгляда. Правда, не его взгляд оказался столь действенными и чудотворным, а взгляд Хельма. Если секундой ранее Дани думал, что его взгляд способен убить разом, то ошибался: Морфей гневно покосился на своего друга, будто бы прожигая в его ладони дыру. В следующее мгновение Поль убирает ее, а сам джинн чувствует на себя заботливый взгляд мага, но, тем не менее, его уже достало все, особенно дотошный француз, которого он решает проучить за столь необъятное чувство вседозволенности, которое, разумеется, было  ошибочным. Голубоглазый потянулся к одной из древних побрякушек, коими была завалена вся гостиная, намереваясь "ненароком" уронить ее, искреннее надеясь, что это что-то очень ценное и важное. Ну, чтобы счет был в ничью, но не успевает он и прикоснуться к цели, как его останавливает Морфей, притягивая ближе к себе и ежесекундно дальше от артефакта.

Наверное, не стоит описывать красноречивую череду матов, унижений и возмущений, пролетевших в голове Даниэля за несколько секунд после того, как Поль озвучил желаемое. Этот чопорный француз вздумал заполучить его как какую-то вещь! Снова больная тема его свободы всплыла в памяти юноши, мутя его, как мутит береговой песок кристально чистую морскую воду. Желаемое было так близко: еще одно желание его нового хозяина — и он будет свободен, предоставлен сам себе навечно, а тут заявляется какой-то наглый старпер и пытается спутать все карты в его руках.

Дани уже был готов наброситься на этого наглеца, как вдруг на его бедро ложится рука, от прикосновения которой по всему телу начинает разливаться прохладное спокойствие, стремительно остужающие жаркий пыл юного фэйри. Через мгновение Хельм отвечает ему, поднимаясь на ноги и поднимая парня за собой, а затем громкое "нет", звенящее в ушах. Блэкберн смотрит на мага, и тот на несколько мгновений становится похожим на грозного льва, защищающего свой прайд в лице голубоглазого джинна. Если быть честным, даже сам виновник этого разговора невольно вздрогнул, услышав напряженный и гневный ответ Морфея.

За тем пролетела пара фраз, которые Даниэль выслушал кое-как, а затем все вокруг засияло всеми цветами радуги, и магический портал выплюнул их на одну из парижских улиц. Проигнорировав почти все, что сказал ему его спутник-маг, юноша засыпал его возмущениями, которые он наконец-то мог спокойно высказать, не стесненный присутствие его старомодного дружка. — Я думаю, что твой брат не одобрил бы визит к этому козлу. Что у тебя за знакомые? Надо было взять с собой Амелию, она хотя бы не стала бы таскать меня по своим доисторическим знакомым, которые хотят меня в рабство! — эту фразу он крикнул так громко, что немногочисленные люди, находящиеся на улице вокруг них, обернулись на столь громогласное возмущение. Даже птицы, сидящие на многочисленных ажурный балконах невысоких пятиэтажек, испугавшись голоса джинна, подлетели, удивленно и непонимающе закурлыкав в ответ.

— Ты будешь таскать пакеты, никакой магии! Это тебе наказание, — зычный голос Блэкберна огласил его решение. Надо же ему хотя когда-нибудь чувствовать свою власть над Хельмом, когда же, по логике, все было абсолютно наоборот. Тем не менее, думать о этой неприятной встрече он больше не станет: к чему грузить себя ненужными мыслями, когда ты с самом романтическом городе в мире. Нет, не сказать, что ему есть с кем устраивать свидание, но простые и банальные желания — пройтись по бутиками, увидеть основные достопримечательности и отужинать — были вполне осуществимы.

Отредактировано Daniel Blackburn (2017-09-02 02:34:28)

+3

4

Снег мягко опускался на землю. Морфей порадовался, что погода в Париже в это время выдалась не такой холодной, мягкой, заснеженной. Он любил прогуливаться по Марэ, иногда жалея, что не является парижанином. Именно это место заставляло его любить Париж, любить его историю. Прекрасное, старинное место, которое дышит историей и жизнью, где всё осталось нетронутым, застывшим, но таким живым. Это было первое место, откуда следовало бы начать их путешествие.
Только проблема оставалась проблемой — Даниэль. Между ним и Морфеем оставалась какая-то тягучая напряжённость, которую Хельм не мог разрушить, как не пытался этого сделать. Ему хотелось быть ближе к этому мальчишке, но он оставался на расстояние, стараясь не показывать, как его задевает это пренебрежение. Хельм привык, что его люби любят, либо ненавидят; Дани терпел его, пусть и пытался ударить побольнее, хотя скорее просто не догадываясь, что своими словами причиняет боль. Он словно не позволял себе хорошо относится к своему хозяину, пусть сам Алистер и вся их семья признала Даниэля своим. И теперь этот Париж, который так хотелось показать в лучшем свете. Но слова об Амелии задели. Он привык соревноваться с Алом, потому что Даниэль довольно часто подначивал его тем, что Морф до брата не дотягивает. Но то, что Блэкберн предпочёл бы Амелию, а не его — огорчало. Звенело обидой внутри, давило в грудной клетке. Но Хельм опять же сделал безразличное лицо, лишь повёл плечами и подождал, пока юноша догонит его.
А разве то, что я оплачиваю эти пакеты не считается? — в его голосе слышна весёлость и игривость,он с насмешкой смотри на Дани, но понимает, что если джинн решит, то пакеты и правда придётся тащить без всякой магии. Это почему-то не слишком пугает; он уже имел дело в хождении по магазинам и не один раз, так что может терпеливо это терпеть. — Эта Сент-Круа-де-ля-Бретонри — одно из любимых месть гомосексуалов. Чуть дальше начнутся бутики, и тогда ты сможешь попытаться меня разорить. — они направляются через дорогу, идя на достаточно маленьком расстояние друг от друга. Пальцы Хельма слегка касаются руки Блэкберна, чувствуя холод кожи. Решает, что нужно будет купить ему хорошие перчатки, раз уж зима в этом году выдалась снежной. По крайне мере в Париже. — А насчёт Поля, — он всё же решает, что этот момент придётся пояснить. Морф понимал, что его друг с лёгкостью сможет устроить и не такое представление, попытается либо заполучить его для себя, либо отнять то, что дорого Хельму. — то они с Алом и правда не ладят. И это мягко сказано. Просто у них разные сферы деятельность — Поль любимчик у своей матери, а мы же с Алистером не переносим нашего отца. Поэтому братец и презирает его. Но у них это взаимно. — Хельм ухмыляется, вспоминая, что именно Алистер познакомил его с Велаксом, как раз перед их с Марго отъездом. Тогда Морф решил, что не может ехать с ними двумя, чувствуя себя третьим лишним, очень ревнуя брата. Поль оказался как раз кстати, они проводили жаркие ночи в том поместье, наслаждаясь друг другом. — Идём, пожалуй, сюда. Тебе нужно что-то теплее этого пальто и хорошие перчатки. И, может быть, шарф. Хотя надо было на Елисейские.. — он слегка кривит губы, не любя это место. Марэ казалось тихим, уютным, близким. Елисейские поля слишком помпезными, постоянно заполненными людьми и туристами, которые только и делали, что мешались под ногами. Нет, Марэ было намного лучше. Он открывает дверь магазина, пропуская Дани вперёд, заходит следом. Им навстречу выходит девушка, тут же приветствуя на французском. — Bonjour! Qu’est ce que je vous sers? — Хельм здоровается с девушкой, спрашивает, говорит ли она по английски, а потом просто теряет свою значимость. В какой-то момент он замечает, что улыбается, смотря как Дани критично отвергает то одну, то другую вещь. За одним магазином идёт другой магазин, потом ещё один. И это кажется не таким уж и тяжёлым. Покупки он носит стойко, не говорит ничего, лишь улыбается, смотря как джин кривляет рожи ему из примерочной. В винтажном магазине он покупает Саманте кулон на серебряной цепочке. А потом оказывается, что они обошли почти все бутики в квартале. — Я отправлю покупки, а потом мы с тобой посетим ещё одно место. Так что давай уйдём от лишних глаз. — Хельм протягивает Блэкберну руку, замирая в ожидании, когда джинн вложит свою ладонь. Он слегка сжимает его пальцы, уводя подальше от прохожих, а потом в одно мгновение избавляет их от пакетов. Через минуту они уже выходят их портала и на них сразу обрушивается холодный ветер. Они остужает мысли Хельма; маг делает глубокий вздох. Людей вокруг нет, потому что Морф заранее выкупил весь верх здания для них, чтобы не было никого лишнего. Ненужная суета, туристы, которые только и делают свои фотографии — последнее, что бы ему хотелось сейчас видеть. Был тот, кто интересовал его сильнее, чем любой другой вид. — Эйфелева башня — самое популярное место в Париже. Вторым идут Елисейские поля, а потом, думаю, Лувр. Хотя и не могу понять этого. Но вид от сюда захватывающий. — он поправляет на Блэкберне шарф, вдыхая запах парфюма и морозной прохлады. Убирает с глаз Дани пряди волос, отходит к ограждению, смотря на Сену. — Здесь красиво. Хотя не весной, определённо. Воздух от Сены очень портит впечатления. Гудзой по сравнению с ней чистейший родник. — Морфей смотрит на открывающийся вид, не решаясь взглянуть на своего спутника. На его обветренные от холода губы, где слегка потрескалась кожа, которую тот надкусывает, проводя языком. Не решаясь смотреть на покрасневшие щеки от мороза, до которых так хочется коснуться пальцами. — И как тебе вид на Париж? Ниже есть ресторан, мы могли бы пообедать там, если хочешь. — он стягивает перчатки, доставая пачку сигарет и прикуривает. Ветер забирается за ворот пальто, холодит. Морф делает затяжку, выдыхая дым. — Ты красивый. Создан для такого места.

+2

5

— Конечно же, нет, — не заставляя себя ждать, отвечает Даниэль, после чего оглядывается по сторонам, осматривая место, которое, как оказалось, являлось одним из самых примечательных в Париже: разумеется, по мнению Морфея. Юноша с нескрываемым увлечением рассматривает обстановку вокруг них, словно пытаясь впитать в себя и запечатлеть в своей памяти все до самых незначительных мелочей, которые, тем не менее, предают особую эстетику этому месту. Он даже не замечает, как они начинают идти куда-то: даже прикосновение кончиков пальцев мага не дает никакой ответной реакции со стороны юного джинна. Да и вообще, тонкие, едва заметные, почти что мимолетные соприкосновения между ними и жесты заботы чародея стали случаться все чаще и чаще, и если до этого, в первые дни, Дани оскаливался на того, как дворовая собака на привязи, то в последующие просто перестал обращать должное внимание, воспринимая это как банальную часть их совместного существования. Нет, ему было приятно, что о нем заботятся, пусть это и было странно и непривычно, но в этом все же было что-то: на мгновения проскакивала какая-то незримая искра, вызывающая подозрительное покалывание в груди, что, в свою очередь, заставляло парня проявлять доброту и даже взаимность, правда, лишь в той изощренной форме, на которую он был способен в силу своей двуликой природы.

— Вердикт прост: Алистер лучше, — без каких либо раздумий на этот счет и не отрывая взора от завораживающих домов по обоим сторонам от него, констатировал голубоглазый с явными нотками пофигизма. Он не знал хорошо ни того, ни другого, но тот факт, что Алистер смог оградить Нью-Йорк от власти Конклава, явно показывал, что он будет по-круче какого-то французского недоВискаса. Впрочем, о последнем хотелось забыть, как о страшном сне, который снится в ненастную ночь и заставляет просыпаться в холодном поту, жадно хватая воздух ртом. Оставалось лишь надеяться на то, что  их дороги никогда больше не пересекутся в будущем, что, разумеется, было бы глупо, учитывая характер Дани и неоднозначную заинтересованность старого мага в нем и его силах.

— Ты же знаешь, что я не умру от холода, да? — поинтересовался он у Хельма, когда они оказались у дверей одного из бутиков. Но, видимо, этот аргумент не возымел никакого результата, так как дверь открылась перед ним, приглашая войти внутрь — навстречу бесконечному множеству дорогой одежды, увешенной по всему залу.

Дани не стал ждать того, пока его спутник договорит с консультантом, ведь все равно не знал французского языка, что, как он сам заметил, было упущением с его стороны. Надо будет сесть за пособие для чайников, — подумал он про себя в следующую секунду и окунулся с головой в одежду, представшую его излишне критическому взору. Одна вещь за другой стремительно были отсеяны его придирчивостью и неординарным вкусом; вскоре закончился один бутик, поэтому они перебрались в следующий, а потом в еще один и еще — пока те не кончились. В конечном итоге, джинн смог отыскать парочку более-менее годных вещей для своего гардероба. И, когда последний магазин закрыл за ним двери, отправляясь на наведение порядка после его внезапного нашествия, на его губах заиграла довольная улыбка, будто бы он только что сумел обойти весь мир, блеснув отменным вкусом.

— Хорошо, — вырывая самого себя и собственного же ликования, отвечает Блэкберн, сжимая руку мага в ответ. Он больше не злился на него, поход по магазинам поднял ему настроение и создал желание веселиться и отрываться на всю катушку, но маг был прав, сначала надо было избавиться от моря пакетов в его руках. Не успевает Дани моргнуть, как уже оказывается на вершине знаменитой Эйфелевой башни. Он никак не привыкнет к такой поразительной скорости магии детей Лилит, но это сейчас поражало его в последнюю очередь. Юноша застыл, увидев неописуемо красивый вид, открывающийся отсюда. У его ног лежали и тянулись в даль мириады кварталов, пестрящий огнями ночного города; то тут, то там раздавались отдаленные крики туристов, горны машин и просто шум Сены, выглядевшей не такой уж большой сверху, но оттого не менее красивой.

— Мне нравится, — завороженно прошептал он, прикасаясь руками к перилам, настолько холодным, что он ощутил то, как они обжигают своим льдом его ладони: перчатки он забыл надеть, хоть маг и напоминал ему об этом несколько раз за всю дорогу. — Да, непременно, я хочу вывести из себя здешнего шеф-повара, — пикантные нотки азарта искрились в его голосе, как игривые бенгальские огни в новогоднюю ночь; правда, следующая фраза Морфея несколько смутила его, заставив окинуть того непонимающим взглядом. Это приятно, что тебе делает комплимент не менее красивый и привлекательный парень, но это было странно. Опять же, непривычно. Тем не менее, юноша быстро разбивает неловкий момент между ними, громко заявляя свое желание и спрашивая у Морфея, но не разрешения, а согласия на то, чтобы он составил ему компанию: — Полетаем? — И, не дожидаясь ответа, он ловко перемахивает через ограду, отделяющую их от свободного воздушного пространства.

Полет вниз, ледяной воздух стремительно бьет в лицо,  будто бы пронзая его тысячами острых игл; свобода так расслабляет и позволяет вздохнуть полной грудью, он уже так близко в земле, как вдруг его руки делают еле заметный жест, и голубое свечение, вырвавшееся из его ладоней, призрачными туманом окутывает его тело, заставляя вспорхнуть вверх, вновь поднимаясь к верхней площадке, где остался, несомненно, шокированный маг. — Ну, что? — смеясь, спрашивает он, проводя руками по воздуху и заставляя сияние вспыхнуть еще ярче и заблестеть сотнями маленький огоньков, словно кто-то рассыпал пачку блесток, и они неподвижно зависли в воздухе, отказываясь падать вниз. 


Но как же любовь, как же твои глаза,
Как же душа, что сгорит не спеша.
Как же любовь, как же её полёт,
Не говори, не говори,
Не говори что пройдёт
Пройдёт.

Отредактировано Daniel Blackburn (2017-09-03 19:08:03)

+3

6

Дани — маленькое и язвительное создание. Морфей наблюдает за всё то время, что они ходят по магазинам. Наблюдает, как консультанты сначала расплываются в привычной улыбке, а уже минут через пятнадцать едва способны удержать её на губах. Даниэль не оставляет им и шанса на нормальную и спокойную работу. Так же легко, как не оставляет шанса Хельму на спокойную жизнь. У него осталось два желания. Два, грёбанных желания, одно из которых принадлежит самому Блекберну. Свобода. Слово горчит внутри чем-то терпкий, вязким. Даже сам Морф не знает, что такое свобода в полной мере. И если его кто-то спросит, хочет ли он отпускать джинна, то — нет. Это эгоистичная черта пугает даже самого Хельма. Он впервые ощущает себя вполне довольным своей жизнь, будто недостающий кусочек пазла наконец встал на место. Даниэль — настоящее бедствие, но именно с ним ему спокойно и комфортно.

Кто бы сомневался, что ты это скажешь. Мы ещё ничего не заказали, а ты уже уверен, что тебе не понравится. Это так в твоём стиле, Даниэль. — Морф всегда произносит его полное имя слегка тягуче, мягко, тихо. Оно не настоящее, но всё равно непривычное, потому что обычно он прибегает к ряду прозвищ и сокращений. Редко, когда он называет его иначе, только лишь для того, чтобы подчеркнуть воспитательный момент или когда становится серьёзнее. — Ты видел что-нибудь кроме Благого двора и Нью-Йорка? — они редко говорят просто так. Дани не особо умеет вести простые светские беседы, не приправливая их огромной дозой сарказма и циничных высказываний, а Морфей старается не задевать его, чтобы создать для них более менее комфортабельное существование. Все вроде бы в выгоде, но так и не узнали друг друга. Это казалось странным, если помнить, что даже недоверчивый Ал смог принять это «чудовище» в их доме.
Сумасшедший. — мысль мелькает быстро и очень ярко, вытесняя все остальные. Хельм даже не сразу понимает, что бояться нечего, ведь с самим Дани ничего не случится, даже если он рванёт вниз с такой высоты. Нет, всегда можно будет призвать его обратно в кольцо. Но джинн по видимому не собирается устраивает акт самоубийства. Нет, он просто в очередной раз развлекается, играя на нервах Хельма. — Ты ненормальный, детка. — громкий крик вниз, пока Морф наблюдает, как сияние охватывает мальчишку, не давая ему встретится с землёй. Это красиво. В тысячи раз красивее, чем какой-то Париж, лежащий на ладони. Хельм накладывает заклинание, не давая людям видеть ни его, ни самого Дани. Не хватало ещё кучи зевак, делающих фотографии. Хотя самого Блэкберна это и не волнует вроде. Да и чего ему волноваться о каких-то примитивных, когда вокруг столько ощущений. Морф лишь ухмыляется, качая головой. Шоу того стоит. Он поднимается, вставая на перила. Воздух толкает в грудь, но Хельм даже не дрожит. Это не так страшно. Не страшно, если он сорвётся вниз, разбившись о заснеженную землю. Не страшно, если магия не сможет ему помочь. Если уж его магия не справится, то это сделает Даниэль. — Вообще-то, я такими умениями не обладаю. Я же не Волан-де-Морт, что бы летать без метлы. — Морф старательно делает серьёзное лицо, не двигаясь с места. Он держится за перекладину, прикрывая глаза. Ветер треплет волосы, пробирается под одежду, внутрь, под кожу. — Поймаешь, если что?.. — ответа он так и не дожидается, просто делает шаг в пропасть, словно ныряет в глубину. Магия обхватывает, не даёт опуститься вниз, сорваться. Магия сейчас мягкая, спокойная, взволнованная. Обволакивает едва заметным сиянием. Хотя и держать тело остаётся трудным занятием. Трудным, но довольно увлекательным. — Ты всегда предпочитаешь всё делать с таким размахом? — Хельм подтягивает его к себе за края пальто, обхватывая ледяные руки, передавая им тепло. Глупый мальчишка. Сейчас Морфей не боится его коснуться, потому что страх отступает перед ощущениями. Ему вновь хочется поцеловать Блэкберна, ощутить терпкий вкус его губ, наслаждаться их мягкостью. Ему становится даже смешно от свой нерешительности. Приходит осознание — Даниэль ему нравится. Не просто как ребёнок, как член семьи, как навязанная ему головная боль. Нет, как привлекательный юноша, у которого самые прекрасные на свете глаза. — Думаю, что пора заканчивать с полётами, — он тянет его за собой к башне, продолжая держать его руки в своих. Даже сейчас, будучи в воздухе, Морфей остаётся выше его, поэтому старательно ловит его взгляд, заглядывая в глаза. — Стоит пообедать, если ты голоден. — они опускаются на твёрдую поверхность, Хельм отпускает его руки. — Идём, детка. — он привычно натягивает маску, какую ему необходимо носить рядом с этим мальчишкой. Становится отстранённым, спокойным. Взгляд вновь меняется, из него исчезает восхищение, удовольствие, желание. Момент прошёл. Хельм направляется к спуску вниз.

+2

7

— С чего ты это взял? Это просто моя природа, — кричит он сквозь бушующие потоки холодного ветра, разделяющие их с Морфеем. 

Действительно, в такой, казалось бы, неожиданной выходке нет ничего удивительного.  Стоит лишь на секунду задуматься о том, кем он является, — все встает на своим законные места. Он - фэйри, пусть и не самый обычный, но в каждом из его собратьев заложена первозданная суть первых представителей Дивного Народца, породивших всех остальных. Не важно, кто ты: джинн, русалка, гоблин или темный эльф. Силы могут отличаться и разниться у каждого из них, но истинная природа, несмотря на все, одна и та же — двуликая и непредсказуемая. Порой она спокойна, как море в штиль, а в следующее мгновение уже вспыхивает, подобно Везувию, засыпая все окружающих в данный момент тоннами своего несоизмеримого гнева и злости.

— Никогда не поздно учиться, — заявляет фэйри в довольном тоне, предвкушая веселье в воздухе, но в то же время он ощущает, будто бы время замедляется вокруг него, а сердце бьется все громче и громче, стараясь пробить дыру в его грудной клетке и выскользнуть наружу от переполняющего его волнения. Дани прекрасно знает, что полет — не конек магов, поэтому и без того зашкаливающее беспокойство начинает отдаваться тупой болью в висках, словно их сжали меж двух тисков, непреклонно сходящихся друг на друга.

Морфей так спокоен, что, к удивлению самого юноши, не капли не заставляет его расслабиться, убивая все надежды на то, что у того все под контролем.  Сильные порывы ветра разбиваются о тело чародея, как корабли об айсберг в бескрайнем ледяном океане. Он кажется слишком умиротворенным, а воздушные массы так давят ему на голову, что собственные мысли путаются, превращаясь в бесформенный ком. О чтении чужих мыслей не может быть и речи: в своих бы разобраться — и не проворонить падение своего хозяина. Странно, он волнуется не из-за того, что его натура лежит к этому, заставляя насильно беспокоиться о владельце его кольца. Нет, это что-то другое, оно проскакивает в те моменты, когда сердце делает еле заметную паузу между ударами. Солоноватое, словно ему в рот сунули  целую солонку соли, при это мне дав сделать и глотка воды. Неужели это чувство страха? Блэкберн пытается откинуть эти мысли подальше, но когда тело мага, почти безвольно, падает вниз, нерв на шее защемляет по воле невидимой силы, заставляя джинна вздрогнуть всем телом и ощутить пробирающих до костей холод, будто бы теплая одежда не защищала его от нещадных порывов зимнего ветра с ядовитой помесью колких снежинок.

Он летит, — мелькает в голове Дани, когда Хельма подхватывает его же магия, и тот начинает приближаться к нему. Ладно, хорошо, я испугался за него! — пронзительный крик в его голове устремляется к сводам собственного сознания, словно он признает свою ошибку перед тем, кто все время был прав, а тот ему не верил, несмотря на все упреки и сомнения. — Что? — переспрашивает фэйри парня, замершего перед ним. Голубоглазый так сильно увлекся собственными мыслями, что упустил сказанное чародеем. Но думать как-то не получается, солоноватый привкус во рту проходит, а он оказывается чуть ли не вплотную прижатым к Морфею. Тот обхватывает его руки, отдавая свое тепло. По всему телу разливаются приятный волны блаженства: ему хорошо, комфортно. На секунду на глазах даже выступают чуть заметные слезы, но их тут же срывает и уносит прочь очередной порыв ветра, колкой волной снега обдавший лицо юноши.

Удивительно, ему хочется, чтобы это мгновение продлилось еще чуть дольше, но маг уже тянет его к краю башни. Лицо не отражает его недовольства, лишь глаза выдают его нежелание уходить из свободного полета и расставаться с такими теплыми и, как ему показалось, родными руками. Он похож на зверька, на которого нацепили ошейник и потащили туда, куда ему не хочется, но он следует за хозяином, потому что не может сопротивляться ему. Только вот вопрос в том — что именно не позволяет ему это делать? Все та же чертова магия его кольца или нечто иное — то, что проскользнуло в его сердце на считанные секунды, но было выкинуто прочь, несмотря на активное сопротивление своему нежеланному выдворению.

Он отпустил его, с последним прикосновением ушло это будоражащее чувство , не дающее джинну спокойно находиться рядом с Хельмом, не задыхаясь от бешеного ритма своего сердца, больно бьющегося в груди, как пойманная птица в клетке. — Да, я жутко проголодался, — на губах появляется еле заметная улыбка, и голубоглазый проскальзывает вперед него — к спуску вниз, стремительно мчась вперед по ступеням, гремящим под ногами, будто бы опаздывая на пожар. Момент ушел, но осадок остался. Ему это не нравится. Он не любит, когда ломают что-то, что ему хочется оставить себе или продлить чуть дольше. Дани не злится на Морфея, но и не благодарен ему за то, что он решил прервать его назревающее веселье почти в самом начале. Наверное, стоит задуматься о том, что беспокоило его сейчас и тогда, когда они повисли друг напротив друга, но он поступил как истинный ребенок — просто засунул эти дилеммы на задворки своего сознания, не желая анализировать и признавать то, что, по его логике,  было преступно и невозможно.

Отредактировано Daniel Blackburn (2017-09-07 23:29:29)

+3

8

Я никогда не любил Париж. — они спускаются вниз, а Морф всё ещё находится в своих мыслях. Там, где он мог его коснуться, где не было между ними барьера, где было хоть немного, но проще. Сейчас между ними снова стена, не понятно только, кто её возвёл и держит оборону. Хельм смотрит мальчишке в спину, невесело усмехаясь. Он упускает что-то из виду, но не может понять, что именно. Этот день начинался не самым приятным образом, но сейчас ему нравится это неспешная прогулка, места, что они посещают. Нравится компания джинна, что важнее всего. — Франция всегда была любимым местом моего брата. Он был частым гостем при дворе. Я предпочитал Италию или Англию, но там нет такого волшебства, как здесь. Считается, что Париж — город любви. И это действительно так. — Хельм замолкает на этой фразе, открывая дверь перед юношей, давая ему пройти вперёд. Они оставляют одежду в гардеробе, проходя к столику у окна. Люди в ресторане всё же есть, играет тихая, медленная музыка. Хельм помнит, как бывал здесь в начале тридцатых годов — здесь проходили лучшие вечера бомонда, ослепляя яркостью весь Париж. Сейчас совсем не время для зажигательной вечеринке, хотя позже он бы хотел посетить одно местечко.

Они сидят за столиком друг на против друга. Морфей переводит некоторые блюда, когда Дани поднимает на него глаза. Его французский звучит ужасно, с явным английским акцентом и чересчур выраженными звуками, но это наоборот кажется милым, уместным более, чем томные, сладковатые слова. Они даже делают заказ чуть дольше, отвлекаясь на смешные названия; Морфей иной раз по слогам произносит некоторые слова, чтобы Даниэль смог запомнить их. У джинна уже будет столько возможностей посетить эту страну, этот город, поужинать в этом месте — его жизнь только начинается, он может увидеть всё, что пожелает. — Попробуй буйабес и суфле из креветок. Супы французы предпочитают луковые, но здесь его совсем немного. А вот суфле на вкус изумительное. — Морфей не поднимает глаз от меню, рассматривая винную карту, потом подбирает вино к морепродуктам и наконец делает заказ официанту, добавляя, что на десерт они будут профитроли. Кухня у французов всегда казалась слишком уж помпезной, при том, что на деле могла бы не доставить и самого маленького удовольствия. Но что уж говорить, она была значительно лучше, чем кухня Шотландии, где хорошим мог быть только виски. — Хочу после показать тебе ещё пару мест, не против? — официант разливает им вино, не слова не говоря, хотя весь его взгляд — открытая книга с вопросительно-восклицательными вопросами. Любопытный, но профессиональный мальчишка. Симпатичный, слегка смазливый, но настоящий француз. Определённо был бы очень хорошим «гидом», если бы маг прибыл в Париж один; он мог бы не плохо провести время, да только интересовал его лишь джинн сидящий перед ним. Вино разливается по бокалам. — Могу заказать красное вино, но тогда нас посчитают здесь невеждами. — едва заметный, тихий смешок, улыбка трогает губы Хельма. — Знаешь, французы такие педанты в этом. Они либо любят много пить, либо им доставляет удовольствие показывать, что умеют разбираться в алкоголе.
Они обедают, мало говоря друг с другом. Со стороны может казаться, что они совершенно чужие люди, которые оказались за одним столом лишь по причине нехватки мест. Да только место в ресторане достаточно, но они продолжают держать дистанцию. Хельм рассказывает о известных ему историях, случившихся в Париже. Рассказывает про королей и королев, но не много, лишь какие-то увеселительные факты. Совсем не говорит о войне, о том как проливалась кровь, о том, как жесток был раньше мир, что он остался таким же. Прожить столько жизней, разучится верить во что-то хорошее, разучится доверять. Потерять всё, обрести и снова потерять. Знать, что между ним и Алом растёт пропасть. Знать, что влюбляешься и быть обречённым на это чувство, что принесёт за собой лишь боль.

Сможем вернуться на башню завтра, если хочешь. А сейчас есть одно место чуть дальше Парижа. — он расплачивается, оставляя на чай пару лишних бумажек, забирает их вещи из гардероба. Лифт спускает их вниз, позволяя любоваться открывшимся видом, но не долго. Хельм создаёт портал прямо там, потому что далее им придётся идти до укромного места слишком долго. В этот раз он не берёт Дани за руку, лишь дотрагивается до плеча, они одновременно делают шаг вперёд, исчезая в резком вихре магии. Они оказываются в пустующей беседке, находящейся на острове, окружённым замёрзшим озером. Солнце уже начинает садиться, погружая это маленькое пристанище в розовато-красные цвета. Это место находится в удалении от Парижа, зимой туристы не особенно рвутся увидеть закат, но в весенние и летние дни здесь довольно людно. Сейчас же Морфей проходит вниз, подходя к ограждению. Магия распускает синеватые искры, наполняя беседку сияющими в воздухе огоньками, что теперь освещают площадку рядом с Дани. Огоньки так же зависают над озером; лёд сияет под их яркостью. Хельм наколдовывает две пары коньком, оставляя их на скамейке. — Хочешь покататься? Лёд прочный, можешь не переживать. Кататься на нём не страшнее, чем парить в воздухе. — Он медленно зашнуровывает коньки и спускается, выходя на лёд. Проезжается дальше, делая небольшой круг-разворот, чтобы обратить своё внимание на Дани. Огни сияют в его волосах; Хельм резко жалеет, что они оказались здесь, сейчас. Жалеет, что чувствует к этому мальчишке. Жалеет, что хочет его внимания и доверия. — И кто из нас ещё глупый ребёнок? — мысли невольно помещают голову, заставляя усмехнуться. Он делает небольшую дорожку, разрезая лёд острым лезвием конька, так же как взгляд Блэкберна режет что-то внутри — Это место называется Храм Любви. Уже и не помню, почему ему дали такое название.

+3

9

Нескончаемая череда пролетов и ступеней кончается, выпуская обоих на широкую площадку перед Эйфелевой башней. Ресторан, в который его решил сводить Морфей, оказался близко — в сотне метров от этого восхитительного архитектурного сооружения из сплетений стальных балок.

— Каждый город имеет свой собственный шарм, — как можно веселее, подмечает Дани, проходя внутрь через открытую перед ним дверь. Ресторан оказался действительно уютный, но даже тут чувствовалась помпезность французского духа. Кажется, это неминуемая составляющая воздуха в этом городе, да и вообще в этой стране. Можно без всяких проблем уловить терпкие нотки, не сравнимые ни с чем другим, что доводилось ощущать юноше когда-либо до. Атмосфера медленно расслабляет, словно все вокруг было пропитано дурманящим сознание опиумом. Наверное, если бы не маг, то Блэкберн развалился на одном из роскошных диванов и тут же засопел, проваливаясь в царство все того же Морфея. Поразительно, но фэйри чувствует себя слишком спокойно и умиротворенно. Обычно в чьей бы там ни было компании он все время держит ухо востро, стараясь не упустить ничего из того, что происходит вокруг, но сейчас он просто не видит надобности в этом. Как-никак, а он приехал сюда отдохнуть и развеяться: не всю же свою вечную жизнь сидеть в душном и многолюдном Нью-Йорке, насквозь пропахшем запахами выхлопных газов и фастфуда, вывески которого пестрят на каждом втором повороте.

— Звучит, как проклятье, или это сотр демонов? Чем они тут людей травят? — Дани поднимает глаза на стоящего рядом с ними официанта и надеется, что тот не знает английского. Или Хельм уже говорит на нем? В голове полная несуразица, все слилось воедино, мешая различать происходящее в метре от него. Единственное, о чем он мог сейчас примитивно мыслить, — еда и какой-нибудь напиток. Стоило положиться на отменный вкус своего спутника, уповая на то, что потом не придется глотать десяток-другой мезима.

— Нет, я только за, но сначала еда, — отрывая взгляд от вида медленно засыпающего города, говорит голубоглазый, переводя взгляд на сидящего напротив и мягко, почти что добродушно улыбаясь ему в ответ. В следующее мгновение глаза юноши замечают то, как официант поглядывает на Морфея. Прикрывшись своей ладонью, чтобы маг не мог видеть его лица, он продолжает устало пилить взглядом мальчишку, разливающего им вино. Он игнорирует фразу собеседника, они пролетают мимо него, он лишь едва заметно кивает в ответ. И в момент, когда официант преступает  к его бокалу, глаза джинна начинают недобро переливаться цветом небесной лазури, а выражение лица выдает столько напряжения и злости, что тот вздрагивает при взгляде на своего клиента. Фэйри усмехается, беря бокал в руку и убирая другую от лица. Теперь он смотрит только на чародея, но за туманной тоской сложно разглядеть что-либо, особенно то, о чем думает сейчас сам юноша. Неужели он дожил до того, что видит угрозу в каждом втором смазливом мальчишке, что бросает какой-то не такой, по мнению джинна, взгляд на его хозяина?

Ужин проходит в молчании, лишь редкие фразы срываются с губ, ломая на считанные секунды стену между ними, но она тут же восстанавливает, и тишина вновь окутывает их со всех сторон, стесняя в действиях и словах. Дани не знает, зачем ему что-то говорить.  Чертово самомнение вновь сыграло с ним плохую шутку, заставляя делать совершенно противоположное от того, что ему действительно хочется. Он бы с радостью поговорил с Феем, но тупая мораль, созданная им самим, душит изнутри, как не в себе.

Куда он меня тащит? — мелькнуло в голове у фэйри, когда он надел пальто и кое-как закинул на себя огромный черный шарф. К счастью, идти или ехать далеко не пришлось. Магия решает многие проблемы: длительные поездки — одна из них. Портал выкидывает их в невероятно красивое место. Это оказался остров, скованный льдом. Честно признаться, Дани даже не знал, что во Франции зимой лед есть. Конечно, за исключением крытых катков.

— Что? — резко переспрашивает юноша, отвлекаясь от сияющих огней вокруг них — и по всему озеру. — Коньки? — в голосе проскакивают явные нотки недоверия к предложенной идее, и слова Морфея никак не убеждают его в обратном. — Я не хочу кататься, — попятился он назад, ухмыляясь, но в голове это звучало иначе: "я боюсь сделать это". Правда, одно дело — смотреть за подобным по телевизору или читать в книгах, восхищаясь грацией и изящностью фигуристов, но никак не в реальности. Здесь это сказочное занятие было приправлено парой-тройкой отборных страхов и изощренных мыслей о том, что будет, к примеру, если угодить коньком в висок! Глупые-глупые мысли столь же глупого мальчика: чего бояться, если тебя нельзя убить лезвием конька, а рядом есть могущественный маг, который тут же сможет вылечить тебя. Да и почему все так пессимистично? Дани сам отказывается признавать, что подобные мысли сейчас вертятся именно в его голове.

— Ладно! — кричит Блэкберн,  завороженный плавными и аккуратными, но оттого не менее чарующими движениями Морфея, вырисовывающего какие-то причудливые, витиеватые фигуры на мутном, заснеженном льде. Он кое-как наспех одевает коньки, чуть ли не пихая чертовы шнурки по бокам, не желая тратить время на их завязку. Несколько неуклюжих шагов в снег и он уже касается лезвиями коньков льда, пытаясь удержаться на ногах. Испуганно выпучив глаза, фэйри пытается оттолкнуться, что у него входит с горем пополам. Юноша просто смотрит то себе под ноги, то вперед — прямо на Морфея. Еще несколько неудачных попыток, и голубоглазый чуть ли не врезается в мага, буквально впиваясь руками в него, ища надежную опору посреди этого огромного ледяного плато. Нервно-истеричный смешок срывается с его губ, по глазам можно с легкостью прочесть безмолвную просьбу: "не отпускай".

Отредактировано Daniel Blackburn (2017-09-10 19:29:26)

+3

10

Подожди, ты не умеешь кататься? — лёгкий, незлобный, слегка удивлённый смех раздаётся в тишине. Морфей подмечает для себя новое открытие, которое позволяет узнать ему джинна. Он цепляется за каждый факт, собирая мальчика перед собой по кусочкам пазла, складывает мозаику, чтобы наконец увидеть цельный образ. Ребёнок, у которого и детства-то не было нормального. Который только и умеет, что язвить и защищаться — одна сторона медали. Другая же за семью замками, зарыта глубоко внутри. Блэкберн не открывается, забитый в себе. И вот сейчас этот наигранный вызов, за которым так явно прячется паника в глазах. Да, вряд ли мальчик стоял на коньках, но это всегда можно исправить. Не страшнее американских горок, определённо. — Иди сюда, я научу тебя стоять на льду ровно.
Хельм помнит, как сам впервые встал на лёд, как разъезжались ноги, а тело сковывало страхом. И вроде он знал, что магия всегда придёт ему на помощь, что лёд под ним прочнее стали, что никакой опасности и быть не может, но липкий, сладковатый страх сковывал каждое движение. В начале были и синяки, и ушибы, и даже кровь от острых лезвий. А после пришёл настоящий азарт, та лёгкость, что приходила в момент набирания скорости. Ему нравилось кататься. Чаще всего в одиночестве, хотя пока его «племянники» были маленькими, то он довольно часто бывал с ними на льду. Позже это прошло, дети повзрослели, Морф предпочёл одиночество, подальше от людей, где мог бы наслаждаться тишиной. Но сейчас ему хотелось прокатиться с этим мальчишкой. Он не сводит с него взгляда, выполняя восьмёрки на льду, слегка изворачиваясь и внимательно наблюдая за реакцией Дани. Он подмечает его вздох, потом решительное «Ладно!». Хельм улыбается, подъезжая чуть ближе, чтобы подстраховать мальчишку. Морф даже не успевает предупредить о том, что коньки нужно туго завязывать, чтобы те держали ногу; Дани решительно встаёт на лёд, толкаясь вперёд. Маг старается не улыбаться, тем более, что ему самому становится страшно, что этот ребёнок сейчас упадёт, ушибётся. Он подкатывается ближе, внимательно, не отрывая взгляда, смотрит на джинна. Тот перебирает ногами, и Хельм обхватывает его рукой за талию, когда он подъезжает чуть ближе. Тонкое, хрупкое тело чувствуется даже через плотное пальто. Он держит его одной рукой, обнимая крепко, осторожно, словно фарфоровую драгоценность.

Я не дам тебе упасть, Даниэль. Просто верь мне, — Морфей убирает упавшие на глаза джинна пряди, улыбаясь ему. Он скользит чуть назад, утягивая за собой не сопротивляющегося юношу. И не отрывает взгляда от его глаз. Между ними минимальное расстояние впервые с того момента на кухне. Хельм помнит, чем всё тогда обернулось, поэтому не решается пойти против желаний юноши. Он слегка отстраняется от него, продолжая держать рукой за талию, второй же перехватывает его ладонь. — Давай-ка попробуем хотя бы правильно зашнуровать твои коньки. Стой ровно и не двигайся, руки мне на плечи, понятно? — Хельм опускается на колено перед Блэкберном, вытаскивая шнурки, чтобы потуже затянуть коньки. Поза двойственная, но Хельм старается на обращать внимание на то, что находиться на уровне его глаз. Не часто можно увидеть мага на коленях. Алистер бы определённо потом припоминал бы Хельму и его выходку, и его маленькую привязанность к джинну. Морфей Хельм на коленях перед личным джинном — докатались. Но он лишь завязывает шнурки, поднимаясь; сжимает ладони Дани в своих руках. — Я буду держать тебя. Старайся меньше смотреть на ноги и то, что ты делаешь. Доверься мне. Ступай на полное лезвие, плавным движением. — собственно, Рим тоже не за один день строился. И кататься у них ровно вышло не сразу. Первое время казалось, что каждый шаг может привести к падению, поэтому Хельм постоянно был как натянутая струна, поддерживая юношу за руки, чтобы давать ему необходимую опору. Находясь так близко к Даниэлю, Хельм понимает, что прикосновения для них — табу. Это жаровня, ведь рядом с ней ему хочется большего, хочется того самого тепла из прошлого. Но недостижимые желания заталкиваются подальше. Ему кажется, что если он перестанет это делать и даст волю эмоциям, то всё вокруг рухнет и обернется в пепел. И плевать, что руки сводит от того, насколько сильно ему хочется его касаться.

Они проезжают небольшой круг, Дани уже расслабляется, хотя всё ещё держится за его руку. Теперь уже одну. Хельм старается не чувствовать разочарования, набирая скорость. Сейчас он катается лишь для удовольствия Блэкберна, чтобы тому нравилось это. Он даёт ему чувствовать лёгкость, ощущать как медленно набирается скорость. Они делают разворот у края озера, вновь выезжая к середине. Хельм осторожно сплетает их пальцы, вновь выезжая вперёд, чтобы ехать лицом к Даниэлю. — Знаешь, первые коньки были просто ужасными. Когда я их только увидел, то решил, что это новейший способ убийства. Сам их вид уже выглядел опасным и наталкивал на мысли о сумасшествии того, кто их сделал. Но вскоре людям это понравилось. — здесь, на льду, говорить становится как-то проще. Это слегка отвлекает Дани, поэтому Хельм старается рассказывать ему что-нибудь, задаёт вопросы: не слишком личные, обыденные, просто чтобы развеять между ними неловкость. Сейчас не время, чтобы выстраивать стены и выкапывать рвы, они могут позволить себе немного побыть без масок. — Видел бы ты Алистера на коньках. Он позже чуть не похоронил меня в сугробах на вершине Эвереста за все те комментарии, что я отпустил в его адрес. — они прокатываются дорожку к берегу; ночь уже во всю в вступает в свои права, лёд свящён ярко синими огнями. Хельм подтягивает юношу ближе к себе, тихо смеясь, когда замечает его красный нос. — Какой же ты ледяной, детка. — руки Дани оказываются в ладонях Морфея, он вновь согревает их своим дыханием, опаляя нежную кожу. Захлёбывается словами. Чувствует, как бешено стучит сердце в ритме гоночной трассы, и задыхается. Он тянет его ближе, не отводя взгляда, и даёт ему возможность избежать, уйти от прикосновений. Оставляет выбор за Дани. И весь его взгляд говорит: «Смотри же, я итак уже в твоей клетке, не отталкивай». Морфей наклоняется, касаясь его губ. Мягко, едва ощутимо, не поцелуй, а всего лишь благодарность за этот день, за вечер, за все эмоции, что Блэкберн у него вызывает. Одно касание и вот они уже стоят на земле. Морфей улыбается, извиняясь, переобувается, дожидается джинна. — Пойдём, нам определённо нужно тебя согреть.

И вот очередное перемещение. Хельм придерживает юношу, помогая ему снять пальто. Портал перенёс их прямо с бар, благо темнота хорошо скрывает их от чужих глаз, так же как и магия. Морф отправляет их верхнюю одежду подальше, надеясь, что она окажется точно в гардеробной. Людей в баре достаточно. Но Хельм любит это место за отсутствие условностей, за лёгкость, веселье и определённую изюминку. Они с Дани оказываются около барной стойки, где Морф делает заказ в виде каких-то фирменных коктейлей от бармена.
Развлекайся, детка. — пока они дожидаются коктелей, бармен ставит перед ними стопки абсентом, ухмыляясь. Хельм выпивает первые две с лёгкой подачи. В этом клубе нет нежити, а если и есть, то обычно они прикидываются простыми примитивными. Здесь всегда можно расслабиться. — Надеюсь, что у тебя быстрый обмен веществ. — Морфей старается вести себя так, будто не было того поцелуя на льду, будто ему не хотелось большего, будто не его бешеное сердцебиение слышал Даниэль. Лучше уж напиться. И найти себе развлечение.

+3

11

Рука мага крепко, но нежно обвила его талию, давая джинну облегченно вздохнуть.  Слова того были исполнены уверенностью, искренним заверением, которое смогло разбить недоверие и вечное напряжение юноши. Они медленно скользят, точнее скользит лишь Морфей, Дани только невольно следует за ним. Впрочем, сейчас такая зависимость от другого человека его более чем устраивала. По крайней мере, ему было так спокойнее, чем мгновениями ранее, когда он только встал на лед, неумелыми движениями рассекая покрытый снегом лед у берега.

Сначала тот не понимает слов чародея, хоть они и были предельно просты, но через несколько секунд Хельм встает на одно колено перед ним, наклоняясь к его ногами. Право, если бы Блэкберн не был так ошарашен этим путешествием, безумной идеей покататься по озеру и вообще всем, что испытал он на своей шкуре за сегодняшний день, то, несомненно, расплылся бы в самодовольной улыбке, видя своего хозяина, склонившегося перед ним. Но сейчас единственной мыслью, которая посетила его голову, была та, что неустанно твердила, что до этого было лучше — когда сильная рука Морфея поддерживала его за талию, не давая усомниться в том, что он держит его крепче некуда. Однако джинн не посмел проигнорировать слова мага, опустив свои руки на его плечи, чуть ли не судорожно сжимая их, ибо нормально стоять на коньках его тоже не удосужились научить.

Напарник, если это можно было назвать именно так, поднялся и сжал ладони фэйри, вновь давая ему возможность облегченно вздохнуть, но не надолго, потому что сразу же началось движение. Медленно, осторожное, но все же движение. Это не могло не напрягать его вновь. Успокаивало лишь то, что его поддерживает Хельм, так как если бы не его помощь, то юноша давно бы рухнул на лед, раздирая колени в кровь.

Как ощутить, как понять?!?!? — воскликнул он у себя в голове, заполняя схожими возмущениями все сознание. Дани впервые в своей жизни не то, что стоит на коньках, а вообще видит их в живую: фигурное катание по телевизору и кульбиты в книгах не идут в счет. Нервно сглотнув, парень еще некоторое время смотрит на чародея, после чего опускает взгляд на ноги, показывая тому, что он готов. Но, конечно, он не готов! Будь его воля, то он бы швырнул эти адские коньки куда подальше — и побежал бы к берегу босиком, невзирая не леденящие ожоги на обоих ступнях. Тем не менее, джинн не отрицал, что какая-то часть него хочет остаться здесь, на льду, ближе к заботливым прикосновениям Морфея и его глазам. Каждый раз между ними мечутся искры, словно светлячки, запертые в банке. И от этой близости не хотелось уходить. Как, наверное, глупо и иронично, что сильный человек может чувствовать себя спокойным только с таким же сильным, как и он сам. Постепенно грань между ними стиралась. Ее стирал Дани, изо всех сил пытался разрушить ее на мелкие кусочки, но остатки самолюбия, точно настырные строители, мешали ему, раз за разом, кирпичик по кирпичику восстанавливая ограждение, только снесенное усилиями Блэкберна.

Первые движения столь же болезненные, сколько и радостные. Их можно сравнить с радостью первых шагов, сделанных ребенком, или тем, что ты наконец-то понял что-то, что не мог осознать на протяжении жизни. Буря эмоций зашкаливала, бушевала внутри, но с каждым новым "шагом" положительные ощущения перекрывали все больше и больше страх, неуверенность и нежелание. Если в самом начале фэйри боялся просто стоять на коньках, то сейчас начал входить во вкус. С каждой последующей секундой приходило то пьянящее ощущение свободы, словно он вновь оказался в воздухе над Эйфелевой башней. Дани отпустил одну руку, но не вторую. Пусть он и начал ловить кайф от этого занятия, но за пару минут нереально стать олимпийским чемпионом по фигурному катанию, поэтому вероятность того, что он упадет на лед, заигравшись в одиночку, была все так же высока.

Мягкая улыбка появляется на его губах, давая понять, что ему нравится, что он спокоен и что все просто в порядке. Рассказы Хельма увлекают его, заставляя постоянно давиться смешками. Губы и щеки начинает немного сводить от того, что он так широко улыбается в ответ магу. Только это не мешает ему продолжать одаривать собеседника все новыми и новыми улыбками. — Я непременно отыщу первые коньки и ткну ими в твоего бывшего.  И в первого, и во второго, да и вообще во всех, с кем ты меня познакомишь. Они меня бесят, у тебя вкуса нет? Почему в твоей жизни одни лишь суки, стервы да самодовольные кретины, — беззлобно ухмыляясь, ответил джинн, разумеется, не включая себя в список этих выдающихся индивидов с завышенным эго. Правда, наверное, стоило задуматься, почему он решил сказать именно это...

— Я почти уверен, что он каждый день хочет похоронить тебя где-нибудь подальше. У вас с Амелией поразительное хобби: выводить из себя эталон спокойствия и политичности, — еле заметно вскидывая бровями, фэйри озирается по сторонами, понимания, что ночь уже спустилась на землю, окутав ее своей прохладой и тьмой; только многочисленные волшебные огни, мерцающие в воздухе, не давали им обоим утонуть в непроглядной темноте.

И вновь они критично близко, но сейчас это тепло обжигает пуще прежнего, чем тогда, посреди неба, в самом центре Парижа. Юноша слегка прикрывает глаза, ощущая приятное тепло, исходящее от чародея. Руки тут же покраснели, собственно, как и щеки Дани. Скрывать это было бесполезно, ибо они были слишком близко друг к другу. Он приближается к нему медленно и осторожно, давая возможность избежать то, что неминуемо грядет, но фэйри не хочет уходить, отталкивать его, как тогда. Он просто остается на своем месте, чуть подаваясь вперед. Легкое прикосновение, едва заметная теплота губ, юноша даже не успевает обжечься ими, упиваясь приятной болью. Этот действительно не поцелуй, это мимолетное касание: так целуют на прощание. И, правда, после этого они возвращаются на берег. Все вновь проходит быстро, только вот джинн тянет отправление, пытаясь запечатлеть ледяное озеро и неуклюжий танец тел. Огни меркнут, давая непроглядной тьме заполонить озеро, погружая его до утра в долгий, протяжный сон. Юноша определенно запомнит это место, быть может, даже когда-нибудь вернется сюда. Один или вместе с Хельмом — не важно, главное, что вернется, чтобы предаться сладостным воспоминаниям об этом месте. Яркая вспышка портала на мгновение озаряет ледяную гладь озера, и они исчезают в нем, отправляясь дальше.

Снова бар. На началу юноша лишь устало вздыхает, предвкушая увидеть нечто привычное, чем кишит его родной Нью-Йорк, но это заведение не похоже ни на одно из знакомые ему доселе. Нет той помпезной, громкой, отчаянно кричащей роскоши Иммортала, даже излюбленный Андерграунд кажется совершенно другим в сравнении с этим баром. Напрочь отсутствует до боли знакомых запах Нежити, здесь нет никого особенного, кроме них, но это и  к лучшему. Всегда надо разбавлять свое окружение чем-то новым, выходящим за привычные рамки обыденности, в особенности, если эта рутина целиком и полностью имеет сверхъестественную сущность.

Дани кидает непонимающий взгляд в ответ на ухмылку бармена, подающего им две стопки изумрудного абсента, блестящего в свете полусферических ламп у них над головой. Почему именно абсент? — первый вопрос самому себе. Впрочем, не важно, главное, что будет весело. Наверное, — быстро решает он про себя, не заставляя себя углубляться в раздумье и искать немыслимые доводы к чему бы придраться. Обычно Блэкберн так бы и поступил, но сейчас ему абсолютно не хотелось терзать и перегружать свою голову, которая и так была переполнена эмоциями, испытанными за прошедший день.

Быстро и крайне ловко закинув в себя пару стопок горького напитка, Дани подмигивает стоящему у стойки Морфею и спешит скрыться в толпе, окунаясь с головой в извивающееся море танцующих неподалеку примитивных. Сейчас ему выпал шанс оторваться по полной, маг, как понимал сам Блэкберн, не собирался ограничивать его ни в чем. Это не могло не радовать привыкшего к полной свободе джинна. Голубоглазый непременно не заставит себя пожалеть об этом вечере: он обещает быть очень насыщенным.

You say theres nothing left to fight for
Cause this feels like too much
Your heart is so afraid to want more
Of pain you'll have to touch

+4

12

Сначала он даже удивляется, чуть хмуриться, когда слышит его слова, словно не может разобраться правильность, не уверен в понимание их значения. Дани говорит с какой-то саркастичной злостью, за которой прячется такая открытая ревность, подчёркнуто завуалированная, но всё же явная. Это слегка выбивается Хельма из колеи. Нет, его ревновали и раньше, он знает сам какова ревность на вкус, потому что испытывал её в прошлом. Но сейчас это во стократ краше, ярче, насыщеннее. Морфу удаётся не улыбнуться, хотя губы так и растягиваются в ухмылку. Ему нравится что этот ребёнок его ревнует. Нравилось это и тогда в клубе, где искры мелькали не только на лицах, но и внутри. Где было дозволено так много, но не позволялось ничего. Тогда он впервые заметил за Даниэлем такие эмоции по отношению к нему, но они были мимолётные, запечатанные полыхающей в груди яростью и негодованием, лишённые свободы. Сейчас эти эмоции — раскрытая книга, дозволяющая прочесть себя. Маленький дьяволёнок внутри Хельма радостно урчит, наслаждаясь.
Детка, мне очень приятно, что ты хочешь защитить мою честь, но жаль тратить столь антикварную вещь на, как ты выразился, сук. Тем более, что каждый из них уже давно в прошлом. — он убедился в этом в ту ночь, когда Дани своими капризами испортил ему встречу со «старым знакомым». Убедился, что его не волнуются яркие карие глаза, белозубая, по-доброму открытая усмешка, воспоминаниях о их проведённых ночах. Нет, его волновала злость в аквамариновых глазах. Волновали искусанные, искривлённые в саркастичную ухмылку губы. Волновал какой-то мальчишка, а не бывший любовник. И никогда Хельм не пытался так долго отрицать очевидные вещи.

После холодного ветра Парижа алкоголь обжигает сильнее, пьянит быстрее. Морфей цепляется взглядом за фигуру на танцеполе, опрокидывает в себя ещё одну стопку. Пальцы проходятся по шее, цепляясь за цепочку и вытаскивая на свет кольцо. Оно не сияет, но теплое, не обжигающее пальцы, а наоборот, согревающее. Это означает, что ребёнок у него в хорошем настроение, а не зол или расстроен, как бывает обычно. Хельму нравится касаться ярко-голубого камня, вести по нему пальцами. Морфей понимает, что проиграл. Он ненавидел проигрывать, но с другой стороны хвалился насыщенной жизнью. Чего с ним только не происходило за эти годы, все события оставляли свой яркий шрам на душе, картинки в голове. И не важно, что все это для того, чтобы каждую секунду своей жизни заглушать зверя, коим он и является.
Морфей никогда бы не подумал, что будет общаться с фэйри слишком хорошо. Он ничего не имел против дивного народца, но чаще всё же оставался в компании вампиров, магов или же нефилимов. Фэйри — прерогатива его братца. Только теперь он не отрывал взгляда от танцующей фигуры, любуясь им. И на эту ситуацию у Хельма абсолютный ноль по Кельвину, а вопросов — неопределенность, бесконечность на бесконечность. Он думал, что не сможет испытывать того, что теплиться сейчас у него в груди. Думать проще, чем видеть, думать проще, чем делать. У Дани были глаза-звёзды, растрёпанные волосы и острый язык. И Морф не удержался: поддался чарам, ослеп, поник в лучах чёрного солнца, исчез и просто шёл, ухватившись за эту руку, шёл на ощупь, закрыв глаза. И уже не знал, что делает, — и просто делал. Хельму было плевать на Амелию с её предосторожностями, на Ала с едкими комментариями, на тысячи миров, где всё совсем не так. Ему нужен был Даниэль. Нужен был как простой способ успокоение, как тот, кто дарил ощущение свободы и жизни; тот кто учил получать наслаждение заново.

Морфей угощает коктейлем двух девушек, даже поддерживает с ними какой-то разговор, который не требует особой конкретики. Музыка, алкоголь, пара слов о Нью-Йорке. Хельм продолжает цепляться взглядом за Дани, потом очаровательно улыбается своим собеседницам, направляясь к джинну. Уж слишком он привлекает внимание: своим видом, своими движениями, своей аурой. Морфей оказывается на его спиной, прижимаясь грудью. Пальцы наводят марок и в этот же момент диджей меняет музыку, на желаемую Хельму. Его руки скользят по предплечьям, чужим рукам, пробегаются пальцами по запястьям. Он опускает их на бёдра Дани, двигаясь с ним в одном ритме. Губы едва касаются затылка, рваный выдох опаляет дыханием кожу. Между ними почти нет расстояния, Морф даже не волнует, что здесь так много людей. Что Блэкберн, кажется, уже с кем-то танцевал. Его не волнует ничего и никто, кроме мальчишки рядом с ним.
Идём, попробуешь на вкус цвет своих глаз. — руки исчезают с бёдер, между ними снова восстанавливается привычное расстояние. Музыка меняется на другую, Хельм кивает головой в сторону бара, приглашая джинна выпить с ним ещё. В голове шумит, будто лопаются тысячи лампочек, всё кажется не чётким. Морфея эмоции душат, маг старательно восстанавливает дыхание, вновь надевая маску праздного гуляки. Морф помнит, что обычная черта человека — задыхаться в нехватке нужной дозы. Хрипеть в недостатке родного человека и чужих ожоговых касаний. Внутри него холодное пламя, что больно обжигает грудь и ледяное сердце. Сердце, что сейчас бьётся, как сумасшедшее, словно адреналином накачанное. — Два Бомбея. И не убирай далеко бутылку. — через мгновение перед ними появляется два стакана с сапфировой жидкостью. Ярко-голубой цвет сейчас так похож на знакомые глаза напротив, что Хельм уверен — когда-нибудь он точно возненавидит этот напиток. — Собственно, это джин. Немного иронично, но на вкус не так и плохо. — он делает небольшой глоток, слизывая капли алкоголя с губ. Морфу хочется курить, но делать это в замкнутом помещение — чистой воды издевательство. Выходить на воздух пока нет желания. — Хочешь задержаться в Париже? Или мы могли бы посетить Марсель, там живёт мой знакомый, не думаю, что он будет против повидаться. Или тебе уже пора в Нью-Йорк? Если так, то утром можем вернуться домой. — Хельму спешить некуда, потому как у Алистера хватает проблем по мимо ссор с братом, а они обязательно будут, потому что Ал уж слишком рискует своей головой. Терять брата Морфу как-то не хочется. — Если что, то я снял номер. Ну, знаешь, ради разнообразия ты мог бы поспать не в камне.

+4

13

Всего-навсего какие-то две стопки разгорячительного напитка, а он уже действует как нельзя лучше. До состояния приятной слабости в ногах и прочих прелестей алкогольного опьянения еще далеко, но и этого достаточно для того, чтобы юноша откинул привычные предрассудки, столь свойственные его двуликой натуре фэйри. В горле словно пересохло, хочется накатить еще парочку-другую чего-нибудь крепкого и достойного его изощренного вкуса, но он сюда пришел не бар опустошать, хоть этот пункт и присутствовал в его длинном списке дел на этот вечер. Желание танцевать охватило с ног до головы за считанные секунды: он, даже не раздумывая, влился в шумную толпу танцующих, сливаясь с ними воедино. Надо хотя бы временами не выделяться из общего числа, становясь таким же обычным человеком, как и все вокруг него. Плавная музыка, пусть и не столь изящная, как пение утренних птиц или же долгие, но до жути сладостные арии нимф в Царстве Дивного Народца, идеально подходит ему: нельзя сказать, что джинн был заслуженным мастером танцев, нет. Из него выйдет разве что лишь довольно посредственный любитель: обычно все его походы в бар заканчивались плясанием канкана и чечетки на барной стоке, только вот сегодня желания упиваться до полнейшего безрассудства у него отсутствовало напрочь.

Наивно было полагать, что он сможет слиться с простыми людьми. Может, Дани и  не выделялся из их числа, когда его глаза не сияли цветом небесной лазури, но, пожалуй, было не сложно ощутить на себе взгляд своего компаньона. Прерывистый, но исключительно напористый: так ощущал его Блэкберн. И один только Черт знает, что ему подсказывало об этом: холеные деканом основы психологии или же незаурядные ментальные способности, пассивно действующие все время напролет, ненавязчиво дающие понять своему носителю о том, что непременно должно коснуться его в скором времени.

И, правда, фэйри почувствовал то, как Морфей идет. Честное слово, насколько это вообще возможно в силу натуры Блэкберна, он с превеликим удовольствием отказался бы от подобных спойлеров, постоянно лишающих его самых приятных неожиданностей. Например, как той, что соприкоснулась с ним в этот самый момент. Спиной ощутив присутствие мага, Дани еле заметно улыбнулся: только кто увидит его довольную ухмылку в темноте танцпола — даже стоящему позади Хельму не выпало шанса заметить ее.

Руки чародея за какие-то пару мгновений поделали путь от его предплечий — до бедер. Песня, не успевшая доиграть до золотой середины, сменилась другой. Никаких сомнений не оставалось — очередная прихоть Морфея, но она его не волновала так сильно, как тот, кто посмел ее сменить. Трудно объяснить, почему он был не против этого, ведь какие-то пару недель назад маг, в лучшем случае, отделался бы звонкой пощечиной с резкого разворота, только вот сейчас желание было превыше морали. Впрочем, как здесь вообще может быть мораль: по мнению верующих, если бы те знали о существовании Сумеречного мира, одно лишь существование Нежити было бы абсурдно, а тут еще и нарушение привычной традиционности и многовековых укладов. Тем не менее, не стоило забывать, что во всех из них все же искрилась частица первозданного света: фэйри были младшими из низвергнутых с небес, а некоторые маги, как Хельм, являлись детьми Падших ангелов, обернувшихся во тьму и порок. Следовательно, мысли о таком не так уж и преступны, как могут показаться на первый взгляд. Наоборот, в них есть высокий смысл, но только не ему рассуждать об этом — ни вслух и ни про себя.

Сильные руки, громко бьющееся сердце в груди — наверное, это именно то, что ему было нужно.  Стоит выкинуть из головы все отговорки, скидывающие все эти ощущения на бурлящий в крови алкоголь. Пришло время открыто признаться себе, что этот человек ему вовсе не безразличен, как он пытался себя убедить на протяжении последних дней, тянущихся угрюмой вереницей сквозь его мысли и все сознание. Ему нравится Морфей, порой даже кажется, что это "нравится" подразумевает под собой куда большее, чем он считает. Как же сложно разбираться в своих чувствах, когда так мало прожил и так мало знаешь о любви. Юноша же никогда не любил: он не знал любви к своим родителям, близким, не испытывал теплой привязанности к друзьям. А были ли они вообще у него? Скорее всего, нет, никого и ни одного раза за всю жизнь. Но все же бывает впервые: все влюбляются, все начинают сомневаться во всем вокруг — и в себе в первую очередь. Однако, после этого приходит невиданная мудрость, открывается тайное знание того, что есть это треклятое ощущение, заставляющее сердце биться сильнее и сильнее. Так сейчас бьется сердце чародея, и ему в унисон постукивает сердце фэйри. Рано говорить о всегда и навечно, ведь они даже толком не открылись друг другу: только каждодневные намеки и позывы, не желающие становиться чем-то большем, чем то, чем они и так являются.

— Долго ты будешь листать плэйлист? Любимую песню ищешь? — вопросил голубоглазый, направляясь вслед за Морфеем к бару. Серьезно, его не особо интересовало то, что играет, но хотелось бы хотя бы одну из сегодняшних песен дослушать до победного конца.

— У меня появился соперник? — беззлобно смеясь, полюбопытствовал Дани, беря в руку стакан с сапфировой жидкость.  Он знал ответ на это вопрос, но подметить это было явно не лишним: они ведь продолжают заваливать друг друга крайне двусмысленными намеками о чувствах. Фэйри несколько мгновений помедлил, покачивая стакан в руках и наблюдая за тем, как плещется голубая жидкость в нем. — Дорогой, я вообще-то привязан к тебе, да и на работе меня особо не ждут: у меня свободный график, — пояснил парень, опираясь локтями на деревянную столешницу барной стойки. — А с чего ты взял, что спать в камне не удобно? Ты никогда не был внутри, может, у меня там личные апартаменты класса люкс: если и быть рабом, то хотя бы с жилищем все включено, — иронично подметил Дани, делая большой глоток. Наконец-то он удовлетворил свою потребность, только теперь вновь хотелось еще, поэтому он залпом осушил до дна содержимое стекляшки, поставив ее на бар и довольно выдохнув. Немного постояв, словно переводя сбившееся дыхание, джинн повернул голову в сторону мага, посмотрев ему в глаза. Ну, вот, он опять роется в его голове. Правда, обещания не делать это он не давал, а "угрозы" Морфея не особо мотивировали его отказаться от этого непристойного занятия.

Кажется, теперь внутри больше барьеров, но он и не ищет что-то: просто случайность, он не хотел залезать в этот бедлам вновь. Внутри его головы теплится боль, а у Блэкберна - неуверенность в последнем, решающем шаге. Страдание набрасывается на беззащитное сомнение, разрывая его, как гончая маленького, пушистого кролика на охоте. Теперь он готов. — Так, пошли, ты хочешь курить, — выхватывая из рук бармена бутылку и тут же заставляя его умолкнуть силой своей мысли, Дани со всей мочи, что у него имелась, хватает мага за руку и тащит прочь от барной стойки, временами поглядывая на рифленую бутыль у себя в руках. Он ведет его куда-нибудь подальше от лишних глаз, где никто не станет свидетелем его признания и, возможно, последующего самобичевания.

+3

14

Если уж любимая, то определённо не такая. Детка, помни о моём преклонном возрасте. — как-то становится привычным подколы по поводу возраста. Становится не особо важной их разница в почти десяток столетий. Хельму комфортно с мальчиком, что мог бы получить титул «язва года». По крайне мере у него уже меньше появляется желание убить его, а это определённый плюс, если вспомнить, что они не переносили друг друга ещё в самом начале их сотрудничества, так сказать. Магу до сих пор было неприятно, что со стороны это выглядело рабством, но отпустить джинна он не мог. Не сейчас. Не тогда, когда у него было желание, которое он хотел бы осуществить. Увы, чары тут были бессильны. Хельм ненавидит чувство беспомощности. Раньше такого чувства не было. То есть, конечно, иногда он ощущал грусть, тоску, печаль и всю эту несусветную человеческую ересь, входящую в так называемый спектр эмоций, но это затмевали другие обострённые чувства: ярость и пустота. Ему хотелось только защищаться от любой опасности, будь то приближающийся человек или ещё какая-та тварь подобного рода. Ему были чужды и те, и другие, поэтому он предпочитал проводить всё время в одиночестве, прячась в холодной пропахшей сыростью библиотеке. А сейчас всё разрушилось, лопнула натянутая струна. Кожа ещё горит от прикосновений, словно бы его опалили расплавленным металлом, а разум застилает лёгкая пелена — вполне нормальная реакция на Блэкберна, если не ставить барьер. А ставить его Морфу и не хочется, у мага есть только желание делиться теплом, отдавать, дать почувствовать, что всё хорошо.
Это не значит, что ты обязан за мной следовать. Я притащил тебя в Париж, да. Но ты можешь решить, хочешь ли посмотреть ещё город или уже соскучился по Нью-Йорку. Но если да, то тогда нам определённо нужен номер в гостинице, потому что домой возвращаться желания уже нет у меня. Это ты можешь запереться в своей «лампе», у меня такой роскоши, увы, нет. — когда-то Морф уже пытался устанавливать границы на свою комнату, причём довольно сильные, но если уж Амелии или же Алистеру было что-то нужно, то никакая магия не могла бы остановить их. — Я знаю, что такое пространственная магия, но это всё равно, что клетка. Хотя если хочешь, то ночуй там. — бармен наполняет Хельму стакан. Они вновь выпивают, Морфей ловит взгляд Дани, хмыкая. Теперь он ощущает это, потому что кольцо на его груди начинает слегка пульсировать. Знает ли сам Блэкберн, что его сдаёт его же магия, что та не позволяет незамеченно ворваться в сознание «хозяина»? Вряд ли, ведь тогд бы он был более осмотрителен. Морф не знает, что мальчишка пытается искать у него в голове, барьеры выстраиваются автоматичестки, рефлексивно стараясь защитить сознание. Это не так и сложно.

Глаза перед ним сверкают, блестят в темноте, зачаровывают. Хельм закрывает глаза и жмурится, прогоняя ненужный образ из головы. Будто с шорами на глазах, будто мотылек на свет — идет к цели, даже толком не зная, что ожидает в конце. Останется ли собой: мальчишкой в душе, без проблем, свободным или его поглотит тьма. Не знает, но идет, бежит. В голове проносятся тысячи мыслей и ни на одной не сосредоточиться. Они мелькают, как лазеры в ночном клубе; они сбивают друг друга; они невероятно громкие; они — это демон. Его личный, что сейчас о чём-то сосредоточенно думает, взвешивает, старается принять верное решение. Хельм со вздохом позволяет увести себя из клуба, позволяет вести себя за руку, позволяет просто направлять. Как ведомый за путеводной звездой. Он просто идёт следом, они покидают прокуренный зал, выбираясь на морозный воздух шумной улочки Парижа. Забывают пальто, ветер обжигает кожу, жалит и не желает пощадить. Морф следует за ним подальше от чужих глаз, останавливаясь между зданиями. Опирается о стену, цепляясь взглядом за джинна, слегка наклоняет голову. Тянется за сигаретами, прикуривая полыхнувшим пламенем на ладони. Дым не приносит нужного расслабления, не приносит ничего, кроме осадка в лёгких. В висках стучит. Маг вдруг понимает, что раньше ему не было так трудно. Раньше его так не разрывало изнутри, словно бы его личному демону тоже нужно выбросить всю ярость. Хельм выдыхает едкий дым, притягивая к себе джинна, прижимая к себе, так что магия теплиться вокруг них двоих, не даёт тому замёрзнуть. Морфей держит его за талию свободной рукой, оставляя на небольшом расстояние так, чтобы видеть чужие глаза, тонут в них, захлёбываясь от эмоций внутри. Быстрая, едва ощутимая операция — полоснуло болью, коротко обожгло, будто по коже рассыпались искры. И внутри заныло. Едва слышный всплеск пустоты под рёбрами. Дёрнуло, всхлипнуло и встало на место.

Может тебе тоже покурить? Или ты устал? Мы можем вернуться в отель, заказать выпить в номер. — Хельм даже сам удивляется, как его голос остаётся ровным, ни разу не дрогнувшим от всех тех эмоций, что шквалом обрушивались на него. Так глупо влюбиться. Так безнадёжно. Столетиями он мечтал ощутить это, а сейчас готов бежать , как от святой инквизиции в лучшие её годы. Могущественный маг испугался юного мальчишку. — Вот удобно тебе копаться у меня в голове. А что если я в ответ поступлю так же? У меня то сил будет побольше, чем у тебя. — они оба знают, что Морфей так не поступит. Хотя бы потому, что не копается в чужих скелетах, не его прерогатива. Свои бы куда-нибудь деть, а то места уже в шкафу нет.
Морфей на мгновение зажмуривает глаза, чувствует, как трескается и распадается на куски черепная коробка, от разъедающих его мыслей. От разрывающего его изнутри чувства, которое, похоже, навсегда пробралось туда. Оно льётся по его венам вместе с кровью, такое же густое и немного необходимое. Теперь Дани нанизан на его рёбра и колет где-то под ними, не давая забыть о себе. — Я чертовски сильно хочу поцеловать тебя, детка.. — выходит хрипло, устало, как обречённое признание. Как тот самым тлеющий уголёк на его сигарете, последние искры, что разбиваются и ледяную землю. Окурок падает вниз, в пропасть, обхватывает шею джинна свободной рукой, тянет на себя, и в следующий момент уже прижимается губами к его щеке. Глубоко вдыхая, пропуская через ноздри сладковатый запах, исходящий от парня. Его запах — дурман, вскружил Хельму голову, но давая возможность осознать свои действия. Возможно, Морфей давал себе шанс остановится. — Кто из нас твоих тут пленник?

+4

15

Длинный, темный коридор, кажется, не прекратится никогда. От слабого мерцания тусклых ламп над головой уже рябит в глазах, как бывает в моменты, когда ты сильно устаешь — и твой взор начинают заполнять разноцветные всполохи непонятной субстанции.  Сейчас так же, но лишь те самые всполохи кажутся черно белыми, словно лишенными всей радости и жизни, а далекий выход на улицу с каждой секундой все дальше и дальше — никак не ближе, как должно быть на самом деле. Вот, в чем справедливость? Когда ты бесчинствуешь и живешь в усладу всем грехам и порокам, то все мелькает так быстро, просто за одно мгновение пролетает мимо тебя, но когда решаешь принять верное решение, то путь к спасению кажется непростительно долгим и мучительным.

Рука дотрагивается до холодного железа, обжигающего кожу ладони: за дверью мороз, но джинн даже и не думал о том, чтобы взять с собой что-нибудь из верхней одежды. Впрочем, сейчас им движет не желание согреть себя в этот зимний вечер, а стремление разобраться в том, что происходит между ними. Правда, разбираться, наверное, и не стоит, ведь все и без того яснее ясного: пришло время поставить заключительную точку. Это будет конец первого действия, занавес опустится, но вскоре вновь поднимется, и это будет начало нового акта — новой страницы в истории их обоих: разница лишь в том, что таких страниц в жизни Морфея было не счесть за раз, а у Дани это будет своеобразной пробой пера. Противный скрип несмазанных петель, и они уже на улице: ветер стремительно ударяет в лицо, но Блэкберн будто бы не замечает это: он сконцентрирован на ином.

Желание исполнено — маг уже делает не первую затяжку, но фэйри никак не может набраться смелости и закончить то, зачем они сюда пришли. Слава Разиэлю, что Морфей, как истинный мужчина, взял все в свои сильные руки: ну, почти все, но сделал он определенно верный шаг навстречу. Юноша оказывается прижатым к нему, но это лишь упрощает поставленную задачу: теперь делом за малым — пару сантиметров и его губы встретятся с губами чародея, но храбрость отказывает ему, поджимая хвост, как трусливая собака, скулящая о пощаде. Это не похоже на Даниэля, ведь он не привык медлить или бояться чего-то. Только вот теперь страх был не тем, что раньше: сейчас он боялся того, что ждет впереди. Боязнь неизведанного страшит любого, не только недалеких людей с их примитивным мышлением и незамысловатой логикой.

— Спасибо за сигарету, — полуигриво вскидывая бровями, благодарит джинн, забирая ту из рук Хельма. Сознание так давит, что даже привычные, обыденные действия приходится выдавливаться из себя насильно: создается впечатление, что он разучился быть самим собой из-за моря переживания, накрывшего его с головой, подобно цунами, захлестывающего своими многометровыми волнами прибрежные города. Возникает мысль: а не много ли он на себя берет? Но подобное соображение звучит в его голове отвратительно и противно, насколько это только возможно. Нечестно по отношению к тому, кто перед ним. Морфей просто сочится добротой и заботой по отношению к нему. К черту тупые морали о сильном поле, о том, что кто-то один должен быть инициатором. Пусть горят они адским пламенем до скончания веков, пока Рай не рухнет в Ад.

— Я случайно, — почти извиняясь, но все же сохраняя привычные нотки пафосности, отвечает Дани, делая первую затяжку. Никотин лишь вызывает отвращение — ничего больше. Еще одна попытка — все то же отвращение. Почти дотлевшая сигарета кончает свой путь в небольшом сугробе у его ног, скрываясь из виду под белоснежным покровом. — И не надо рыться у меня в голове, там ты точно ничего интересного не найдешь, поверь на слово, — искреннее заверение лишь для вида, парень знает, что маг не посмеет залезть к нему в голову даже в самой критической ситуации. Это приятно, что хоть для кого-то в этом мире твое сознания, да и ты вообще — нечто столь ценное.

Горячие губы касаются его щеки, ему не холодно, магия греет лучше всего на свете, но яркий контраст чувствуется сразу, словно его окатили кипятком. Они обжигают, становится приятно больно, но не физически, а душевно: как боль вообще может быть приятной? Странный вопрос, на который у джинна пока что нет определенного ответа.

— Ты больше не пленник, — заверяет он парня перед собой. К горлу подступает подлое чувство тошноты, ему неприятно видеть то, как он мучает Морфея. Легкое движение руки — прикосновения пальца хватает, чтобы развернуть голову чародея к себе, заставляя его непонимающе уставиться в его глаза. Момент настал, Дани скинул с себя все остатки сомнений, разбил страх в дребезги и сжал за горло собственное самолюбие: он был открыт, теперь ничто не могло помешать ему закончить начатое.

Его губы накрывают губы мага, между ними не остается ни сантиметра, он прижимается к тому, но не сильно, словно давая ненавязчиво понять, что тот должен взять верх над ним: банальные потребности и вкусы все равно должны быть удовлетворены, вне зависимости от вида инициативы. Сначала становится горько, немного не хватает чистого воздуха, но это как хорошее вино — его необходимо распробовать за несколько тщательных подходов. Настойчивости ему не занимать, но, видимо, это не надолго. Юноша слегка отстраняется, делая кратковременный перерыв и вдыхая воздух в легкие, после чего вновь впивается в его губы, но на сей раз страстно и почти грубо. Ему нравится целовать Морфея, странно, что в первый раз его реакция была абсолютно противоположной. В это самое мгновение самолюбие отчаянно вопит внутри него, но Блэкберн наступает ему ногой на горло, давая понять его законное место — там оно и останется в ближайшее время, по крайней мере, когда фэйри будет рядом с Хельмом.

+3

16

                               the bittersweet between my teeth
trying to find the in-betweens
                                                                                fall back in love
eventually
                       yeah yeah yeah yeah

Морф чувствует это на подсознательном уровне. Чувствует и боится сказать об этом вслух, даже самому себе признаться боится. Это как пазл собирать на пять тысяч деталей и обнаружить в самом конце, что чего-то не хватает. Может, в пылесос засосало, кот унес или еще чего. Но это всё равно есть. Есть в каждом неуверенном в начале движением, в замершем теле, в неверии, что бьётся внутри. Хельм не сразу поддаётся вперёд, не сразу позволяет себе расслабиться. Первые секунды он — натянутая, готовая в любой момент лопнуть, струна. Сейчас Морфей теряется посреди режуще-холодного воздуха и запредельно бесконечного неба. Теряется в жаре чужого тела рядом с ним. Теряется в ощущение его горячих губ на своих губах. Хельм уверен, что горит. Не до конца, но горит, оставляя везде за собой дорожку разрушающего пепла. Пепел осыпается к ногам этого мальчишки. Маг притягивает его ближе, впечатывает в своё тело, стирает любое расстояние между ними. Зубами слегка царапает нижнюю губу Дани, едва касаясь её языком. Страстно, грубо, властно. Это смешно, но теперь Хельм понимает, что он застрял. Застрял по уши в этом мальчишке. Купил пожизненный абонемент и прописался на станции, каждый раз салютуя старому проводнику. Посадка на поезд номер-влюблённый-идиот. Всем желающим занять места. А Морф кажется и не выходил никогда.
Оглаживает рукой поясницу, спускается ниже, прижимая к себе. Он пальцами оттягивает светлые пряди, слегка отклоняя голову юноши, поцелуями касаясь уголка губ, линии челюсти, ямочки на подбородке, бледной кожи на шее. И снова к искусанным, опухшим, таким манящим губам. Воздуха не хватало, нужно было перевести дыхание. Морфей отпускает чужие губы, от не отстраняется, заглядывает в глаза, переводит дыхание, улыбается довольной улыбкой. Медленно берёт в руки лицо Даниэля. Ладони Хельма ложатся на его скулы, а пальцы погружаются в шелковистые волосы. Запрокинув Блекберну голову, находит его рот, невесомо касаясь его закрытыми губами. Мягко, совсем легонько, совсем как на льду. Легко провел по его губе языком, заставляя разомкнуть губы еще пошире,  лаская языком верхнюю губу. Хельм совершенно не торопился, словно играл с мальчишкой в его руках, не позволяя ему углубить поцелуй, не давал взять вверх, ввести свои правила. Он опустил одну руку на бедро джинна, мягко поглаживая его.

Всё сейчас так реально, ярко, что становится больно в груди от этого. В груди — огромное черное пятно размером с вселенную, нырни — и сразу утонешь. Хельм бы никогда не позволил кому-то нырнуть, поэтому прикрывает дыру нелепыми футболками с названиями рок-групп, держится из последних сил. Только держаться рядом с этим мальчишкой чертовки сложно; он дьявол, соблазнитель, и если где-то там живут инкубы, то им определённо далеко до этого ребёнка. Хельм убирает руку от его лица, путается пальцами в волосах, слегка сжимая пряди в кулак. Он даёт им перевести дыхание после маленькой игры; пару глубоких вздохов и он накрывает чужие губы своими, сминая во властном, подчиняющем поцелуе. Это захватывало, выбывало все мысли из головы, оставляя там лишь перекати-поле. Чистый лист, делай что хочешь, только делай.

Где-то за их спинами хлопает дверь. И Морфея захватывает шум; вечный шум этого мира. Здесь, почти в нескольких шагах от них, люди, они хотят туда-сюда, курят, так же зажимаются в углах. Они могут испортить этот момент. Но магу нет дела до простых примитивных, магия надёжно укрывает их от чужих глаз. Его губы проходятся по шее джинна, находят пульсирующую венку; Морфей ведёт по неё языком, пробуя на вкус солоноватую кожу. Делает шаг, меняя их местами, только вместо того, чтобы встретится со стеной, Дани врезается в магический портал; они исчезают в вихре магии, чтобы в следующее мгновение оказаться на постели. Хельм успевает выставить руку, опираясь на неё, чтобы не придавливать юношу своим телом. Свободной рукой ведёт по его бедру. Останавливаться совсем нет желания. Хочется избавить их от одежды, коснуться Дани, доставить ему удовольствие.
Хочешь выпить? — его голос хриплый. Он шепчет это в ушную раковину, прихватывая зубами мочку уха, слегка прикусывая, лаская языком. Хельм опирается на руки, заставляя себя оторваться от юноши перед ним, заставляет себя не смотреть на его губы, только в глаза. У них одно на двоих прерывистое дыхание. — Нам определённо нужно выпить, пока ты не опрокинул на меня какую-нибудь статую или вазу. — игривый смех и очередной поцелуй. В нём нет мягкости, только страсть и желание, которое пропитывает каждую клеточку тела. — Ладно, как насчёт виски? — он поднимается, оставляя Дани лежать на кровати. Одного взгляда на его тела хватает, чтобы желание вернуться обратно, опуститься сверху и целовать этого дьяволёнка вернулось. Морфей подавляет его в зародыше, направляется к мини-бару, наполняя для них два стакана. Он расстёгивает рубашку, избавляясь наконец от запонок, начинает чувствовать себя более по домашнему, возвращается обратно к джинну, протягивая ему стакан. — Могу заказать в номер ужин, но после душа. — маг делает глоток из стакана, отставляет его на столик, сбрасывая рубашку, и расстёгивает пряжку ремня на брюках. В тишине комнаты раздаётся легкие металлический звон; ремень покидает шлёвки, присоединяясь на полу к рубашку. Хельм направляется в сторону ванной, прикрывая за собой дверь. — Можешь заказать сам всё, что пожелаешь, детка. — на некоторое время он замирает перед зеркалом, подмечая расфокусированный, взбудораженный, напыленный желанием и непередаваемым счастье взгляд, опухшие губы. Потом осматривает комнату, направляясь к душу, но останавливается и подходит к ванной, открывая воду. Добавляет каких-то масел и пены, опираясь на бортик. Тихо посмеиваясь, Хельм направляется в спальню, опирается на косяк. — Иди сюда, детка, — маг дожидается пока джинн подойдёт к нему, обнимает за талию, затаскивая за собой в ванную комнату. — Как насчёт того, чтобы составить мне компанию? — губы касается шеи, зубы слегка прихватываю кожу на ней, оставляя следы; Морфей расстёгивает пуговицы на рубашке Даниэля, поглаживая открывающуюся кожу, пальцами задевает соски. И наконец ловит его взгляд.

+3

17

when we go out late night
push me away pull me tight
i'm in trouble now
i'm in trouble now

И его-то он называет сущим Дьяволом? О, нет, сейчас юноша был готов поставить все, что у него было, и, несомненно, выиграть спор о том, что исчадием Ада был Морфей, а не он сам. Пусть пылкая страсть окутала его целиком и полностью, стремительно накрыв с головой, пусть спасительного кислорода было так мало, что казалось, что он вот-вот задохнется в поцелуях чародея, но он все равно мог читать его мысли. Мимолетные обрывки наслаждения, смутных, туманных ассоциаций и соображений, его разум так слаб и открыт в мгновение счастья и страсти. Дани не лучше, но он сам ощущает себя, словно его охватило всепоглощающее пламя, но оно не сжигает, оно лишь приятно обжигает, согревает, а затем бессовестно распыляет своей ногой похотью и ежеминутным желанием большего. Блэкберн никогда не был любовным затворником, у него мыли мимолетные связи с многими людьми и не только, но ни одно прикосновение, ни один поцелуй, ни одно сердце, громко и пылко бьющееся в груди партнера не заставляли его млеть, таять в чужих руках, казаться таким слабым и беззащитным, но и в то же время столь сильным и защищенным от всего окружающего их мира, остервенело кидающегося на парня при малейшем признаке слабости. Многие прокричат: "Нелогично!". Да плевать на эти слова, если человек ни разу за свою жизнь не испытывал ничего схожего, то он может считать, что прожил жизнь зря и не ощущал ничего стоящего.

Это неравная борьба двух пылающих сердце, оцепленных двумя горячими телами, извивающимися все сильнее и сильнее с каждым новым ударом в соседней груди. Боль и наслаждение, так противоречиво для остальных, но столь просто для тех, кто сошелся в поцелуе, погребающем обнаженные сознание под градом нещадных эмоций. Здесь холеное самолюбие голубоглазого не властно: оно не может управлять его сердцем, его мироощущениями, его чувства к магу. Непреклонный напор Морфея заставляет пошатнуться, на мгновение потерять твердую почву под ногами, провалиться в зияющую дыру — и затеряться в ней навсегда. Верх в поцелуе ему уже не взять, Хельм показал ему, кто должен заправлять всем, но разве это значит, что фэйри обязан сдаться? Махнуть белоснежным флагом, капитулировать и сдать ключи от сердца прямо в руки этого парня? Конечно же, нет. Не даром истинная любовь заключается в том, что два искренне любящих сердца борются друг с другом до самого конца. У каждой пары этот конец свой собственный, главное, чтобы не был таким же, как в удручающем стихе Тютчева*. Право, к черту русских классиков! Морфей и Дани только вступили на этот путь, у них впереди целая вечность — и нет никакого смысла и желания предавать хоть малейшее значение стиху какого-то там смертного, чье существование на этом свете ограничено парой-другой недолгих десятилетий. Один раз влюбился, погоревал и умер — примитивная формула жизни всех людей.

Кто-то рядом мешает: они здесь не одни. Можно было и догадаться, что уединенное место возле клуба может оказаться не столь уединенным, каким хотелось бы изначально. Но мага этот вопрос, видимо, не сильно волновал. По крайней мере, так думал Дани, пока не почувствовал невесомость за своей спиной, не ощутил, что падает куда-то, а кругом уже не угрюмые стены подворотни и серое небо Франции, а сияющий поток магического портала. Причудливый калейдоскоп колдовских красок, то сливающихся воедино, то вновь расходящихся порознь, сменился до боли знакомым высоким потолком комнаты чародея и мягкой кроватью, плавно прервавшей его стремительное падение сквозь неведомое пространство. В следующую секунду Блэкберн ощущает руку парня на своем бедре, его хриплый голос, такой манящий и еще больше распыляющий навязчивое и похотливое желание, плотно засевшее в его голове. Он предлагает выпить, и голубоглазый уже не в силах отказать ему, голова идет кругом, к порталам не привыкнешь за какие-то пару путешествий, на некоторое время юноша теряется вновь, проваливается в свое сознание, но мигом выныривает из бурлящей пучины: талант держать себя в руках не пропьешь. — Я полагаю, что сегодня ты бы удостоился целого небоскреба на свою голову, как тебе такая награда? — даже в такой момент тот не упускает шанс съязвить: он никогда не посмеет изменить своей приевшейся манере общений — вставлять слово через слово что-нибудь саркастичное и желчное, таков уж он по своей непростой натуре.

Снова властный поцелуй, парень не перестает показывать ему, сколь велико его низменное желание. Даниэль и сам не против сорвать с того одежду, но, видимо, его желание исполняется само собой: маг расстегивает рубашку, показывая свой завидный торс. Разумеется, юноша предпочел сделать это собственноручно, но и этот вариант вполне устраивал его. — Я не против, — на мгновения строя из себя цивильного аристократа, отвечает фэйри, решая про себя, что еще больше алкоголя только улучшит назревающее веселье.

— Я думаю, что с меня хватит одного только десерта, — одобряюще покачав головой, говорит он полураздетому магу, делая большой глоток из предложенного ему чуть ранее стакана. Его веселит и заводит все происходящее.  Сложно описать, что именно, наверное, ему не по силам было бы составить некий курс для чайников "что вас больше всего возбуждает?!" Это нечто абстрактное, здесь собралось много факторов, каждый из них по своему важен, каждый вносить свою собственную лепту в общее количество, заставляя всю картину выглядеть именно так — и никак иначе.

Непонимающий взгляд в сторону Морфея, Дани нехотя слезает с кровати и приближается к стоящему у дверного косяка чародею. Затем внезапная, но приятная неожиданность — и вот, он уже в ванной комнате. Кругом витает легкий аром каких-то масел и еще чего-то, в этом деле юноша явно не знал толка, а вот его партнер, напротив, был весьма и весьма искусен и изощрен, судя по всему. Оставалось надеяться, что за этот вечер ему откроется еще не одного непревзойденное умение Хельма. Правда, в этом не приходилось сомневаться, учитывая все то, что он успел узнать за столь короткий срок пребывания с ним, но проверить все на практике куда приятнее, чем слушать раз за разом скучноватую теорию от чужого лица, верно?

Теплые прикосновения ощущаются на груди и шее,  взгляд бесконечно голубых глаз мечется между руками Морфея и его глазами, но он все же замирает, уставившись на него. В этом нет какого-то особенного смысла, сейчас он не ищет в них чего-то определенного, не пытается копаться у него в голове, джинн просто старается ухватиться за каждое мгновение, проведенное вместе с ним, ведь стоит только моргнуть — оно в прошлом, его не вернуть, как бы ему этого не хотелось. Все еще немного холодные руки ложатся на грудь чародея, заставляя кожу на ней разойтись волной мурашек. Вода почти набралась, ванна готова, но Дани не был бы собой, если бы не сделал то, что собирался. Ладони проскользили вниз, пытаясь ухватиться и запечатлеть в памяти каждый кусочек его идеального тела, ежесекундно вожделенного в развратном сознании юного фэйри. Ремня уже давно не было и в помине, поэтому задача была проста до неприличия: ловкие пальцы в несколько проворных движений расстегнули пуговицы и ширинку, после всего стаскивая штаны вниз, заставляя их ниспасть к самым ногам чародея. Подождав пару секунд, пока Морфей избавлялся от явно лишнего предмета одежды, Дани прикусил губу, смотря на него, но не растерялся от такого завидного зрелища. Не теряя времени, он впился в губы партнера, страстно и властно, насколько он только мог себе позволить это. Непреклонный напор джинна заставил мага отступить назад, уперевшись своей голенью о край заветной ванны. Руки вновь легли на грудь мага, но на сей раз прикосновения фэйри были не страстными и ненасытными, а мягкими и успокаивающими. Он пытался обуздать ревущее, почти звериное желание Морфея, кипящее где-то внутри. Дани резко подался всем телом вперед — и они оба, перевалив через край ванны, рухнули в ароматную воду розоватого оттенка, утопая в белой и пушистой пене.

Громкий смех юноши затмил шум льющейся из под крана воды, он был исполнен чистой искренностью и детской радостью от проделанной шалости. — Простите за непредвиденный коллапс, многоуважаемый, — со всей серьезностью, на которую джинн вообще был способен в сложившейся ситуации, извинился он, застывая в неподвижной позе с задорно растянутой улыбкой на лице и блестящими от веселья глазами, прикованными к окутанному пенной пеленой магу.

+2

18

Ладно, это глупо. Глупо чувствовать себя настолько счастливым, настолько поглощённым всем происходящим. Морфей только и делает, что цепляется взглядом за юного джинна, улыбаясь, когда ловит его взгляд в ответ. Правда глупо. Он прожил жизней намного больше, чем ему было положено, но не помнил, когда последний раз был таким счастливым. Когда якорь, тянущий в пучину, отпускал его, давая вздыхать полной грудью, наслаждаться жизнью. Хельм последние десятилетия только и делает, что совершает механические действия, не способные дарить ему настоящей радости. Нет, это не означает, что у него не было по-настоящему хороших моментов, просто за каждым этим моментом следовало что-то плохое. А сейчас ничего нет. Только озорная улыбка и бесенята, что танцуют в глазах этого мальчишки. Только го опухшие от поцелует, потрескавшиеся губы. Только его рваное дыхание, бешеный стук сердца.
Хельм показывает ему средний палец, а сам думает, что пусть хоть весь Гарлем ему на голову упадёт, он и то не заметит. Да и какая разница уже. В голове нет ни одной четкой мысли, и лишь лихорадочной птицей бьется где-то внутри, глубоко, подкожно, тревожное: «Какого черта ты так вляпался, Хельм?». Морфу кажется, что он попал в какую-то очень смешную мелодраму, где главный герой — этакий уверенный в себе парень, у которого в жизни было всё, а он влюбился в самую неприметную девушку на свете. Вот только Блэкберн не девушка, и уж явно неприметным его не назовёшь, потому что совершенство не может быть им. Но Морф ловит острый горячий взгляд голубых глаз, который жжет раскаленным углем и, кажется, вдребезги разбивает его внешнее спокойствие. Разбивает вообще всё.

У Хельма с этим мальчишкой выходят какие-то насыщенно-яркие моменты, слишком живые, чтобы быть настоящими, но от каждого из них просыпаются давно забытые эмоции. Не сказать, что маг никогда и не с кем не принимал ванную, просто это был так же давно, как и то, чтобы он делил с кем-то постель, если дело не касалось секса. Хельм предпочитал холодный душ, пустую кровать, тишину в квартире. А сейчас они стояли в ванной, где клубился пар, температура лишь поднималась, обдавая их жаркой теплотой, вокруг витал аромат масел, а Морф не мог отвести взгляда от джинна, любуясь им. С одной стороны хотелось быть нежным, ласковым, осторожным, как с фарфоровой куклой. Таким, каким принято быть с изнеженными красавицами и сладкими мальчиками, только вот блядский взгляд самого Даниэля рушил всё. Морфу впиться пальцами в тонкую шею, оставляя черные синяки на бледной коже коже, кусать желанные губы до крови, слизывая её, не давая даже шанса вести этому мальчишке. Хочется сжать узкие бёдра, исцеловать поцелуями-укусами всё тело, не оставляя ни одного нетронутого места, чтобы каждый видел, что он принадлежит ему. Потому что измученное сердце просит схватить, спрятать и никогда больше не отпускать, потому что больше не переживет. И оно же приказывает бежать, бежать как можно дальше, прятаться головой в песок, потому что точно не переживет. Он знает, что ему придётся его отпустить. Он сам просил его не влюбляться, но Морфей не был бы собой, если бы не попытался удержать Блэкберна рядом. Потому что ему хочется быть с ним.
И как же ему нравится его целовать. Даже без грубости, без собственной инициативы. Нравится чувствовать его губы на своих губах, обнимать тонкую талию, пробираясь пальцами под полы рубашки, поглаживая бока, слегка щекоча нежную, прохладную кожу. Этот ребёнок словно никогда не бывает теплым, вечная глыба льда, такой же холодный, как его глаза. Только теперь в них застыло возбуждение и желание. Одно на двоих. Хельм не мешает, позволяя всё, что только придётся в эту светлую голову, лишь поглаживает рукой по шее, иногда путаясь пальцами в волосам. Он отступает, ведомый им в очередной раз за вечер; Морф сам не замечает, как каждый раз они меняются ролями, он не может понять, кто из них лидирует, да и не желает этого. Ему нравится находится здесь и сейчас, не думать о завтрашнем, о то, чем это может закончится. В настоящем он успевает лишь обхватить Блэкберна посильнее, утягивая за собой в ванну. Их окутывает пеной, которая оседает на теле; одежда липнет к руках, Морф слегка путается в краях рубашки джинна, что облипает его, словно вторая кожа. Он смеётся вместе с ним, перетягивая к себе на колени. Магия заструилась по коже Дани, обдавая его жаром, застывая его кожу сиять и окружающая их пена начала вздыматься вверх пузырями, кружась вокруг. Да, это не была ванная из шампанского с тысячами алых лепестков роз. Это было что-то более реалистичное.
Мальчишка, — пальцем нежно погладил щёку, убирая застывшую на ней пену. Руки скользнули по плечам Дани, подхватили края рубашки, спуская её вниз, давая больший доступ к коже. Хельм коснулся местечка за ухом, чуть прикусил кожу, опускаясь поцелуями на бледную шею, к оставленной на ней отметке; языком очертил круг. Рубашка наконец была спущена, зацепилась внизу из-за не расстёгнутых манжетах; Хельм даже подумывал так и оставить, лишь джинна способности управлять своими руками. Магия пришла на помощь, избавляя от противных пуговиц, и вот мокрая ткань была откинута на пол. — ты неподражаемый. Поберёг бы меня, я всё же далеко не молод, детка. Сам же не упускаешь шанса припомнить мне какой я на самом деле старик. —  Хельм смотрит на мокрое, самое любимое лицо, и сердце заходится болезненно и сладко под самыми ребрами. Он поддаётся вперёд, преодолевая между ними расстояние, одной рукой обхватывает его за талию, другую кладет на затылок и целует. Просто вжимается губами в чужие губы, чувствует, как вздрагивает тело в его руках. И все вокруг исчезает. Остается лишь это, единственно важное, горячее и мягкое на губах, теплое и твердое под пальцами, и тянущее сладкое и тугое внизу живота. Он едва не стонет от разочарования, когда отрывается от этих невозможных самых желанных губ, еще секунду дышит совсем близко, ловя губами чужие судорожные вдохи и отстраняется. — Тебе определённо нужно кое-от чего избавится, детка. — пальцы пробегаются по груди, соскальзывают вниз по животу, чувствуя, как напрягаются чужие мышцы, и опускаются на пах. Хельм не торопиться расстёгивать брюк, лишь поглаживает, следя за реакцией, ловит каждое изменение во взгляде Дани, каждый его вздох. Он гладит чужую плоть, чувствуя пальцами доказательство чужого желания, поднимается губами выше, по шее, подбородку, и снова горячо шепчет в сухие губы: «Позволь мне», перед тем как поцеловать — требовательно, но не грубо, проталкиваясь языком сквозь зубы и лаская внутри. Только просит большего; просит доверится, просит открыться, просит быть рядом. Уверенно расстёгивает пальцами пуговицу, дёргает молнию. Вода мешает избавлять джинна от одежды; не помогает и их поза, но отпускать от себя Дани Морф даже и не думает, лишь приподнимается вместе с ним, приспускает его брюки, сжимая обнажённые бедра. — Напомни мне в следующий раз тебя раздеть до того, как я затащу тебя в ванную. А твои фокусы сбивают с нужного настроя. — Хельм смеётся, потому что им определённо нужно перевернуться, чтобы всё же стащить станы с Дани, зато теперь он явно лишён хоть какой-то возможности быстро сбежать от него. Не плохой такой способ, чтобы удержать строптивого любовника, на будущее нужно будет запомнить, но сейчас Морфею сейчас не до экспериментов — хочется стянуть уже с Дани намокшие брюки. Он подхватывает его под колени, переворачиваясь вместе с ним; их накрывает вода, Хельм успевает подложить ладонь под затылок. — Надо было брать номер с бассейном, а не этой мыльницей. — он наконец избавляет Даниэля от брюк, притягивая к себе за бедра, прижимаясь к его телу своим, сжимаясь пахом в пах. По телу проходятся мурашки, внизу живота всё сводит от желания, но оно мягкое, не зашкаливающее, а нежное.
Морфей отрывается от джинна, поднимаясь, давая ему больше свободы, упирается коленями в дно ванны, удобнее устраиваясь на бёдрах парня, и снимает с шеи цепочку. Хельм не отводит взгляда от глаз Дани, следя за ним; его пальцы нежно, ласково проводят по камню на кольце, а потом магия переносит перстень на столик недалеко от них. Стоит магу чуть замешкаться и Даниэль легко сможет забрать свою «лампу». Хельма это мало волнует. Он тянет джинна на себя, резко обхватывая его за шею, снимая губы в голодном, жадном поцелуе; Морф пытается показать так, что доверяет. Это просьба остаться.

+3

19

You and I and my dirty mind
We can stay high or no?
Yes or yes?
Do you want it in?
You wanna be stressed, I’d rather have sex

Пусть их и окружает со всех сторон белоснежный пар и душные благовония, заставляющие то и дело давать друг другу короткие передышки между страстными поцелуями, самому кажется, что вокруг не так уж жарко: температура комнаты не идет в сравнение с пылким теплом их тел, они — главные источники энергии, они — центр всего, что сейчас происходит, — и все принужденно вертится вокруг них вне зависимости от своих желаний. Эта картина маслом — витающая в воздухе пена  и сияющая кожа джинна — несомненно, достойна лучшего места в Лувре, мимо нее не прошел бы даже самый педантичный критик из всех существующих на этом свете, да даже бы сам юноша, являющийся незаурядным ценителем высокого искусства, оценил бы сие произведение, только вот в этом нет нужды, ибо сейчас он сам и есть тот самый непревзойденный шедевр — все тот же кипящий эпицентр, растекающийся буйными, кипящими красками по венам, только вместо красок — непреодолимая похоть и безграничные чувства к тому, с кем он рухнул в горячую воду мгновением ранее.

Идея с падением в воду была, определенно, не лучшей из всех возможных, эта самокритичная мысль проскочила на несколько секунд в его сознание, когда партнер решил избавить его от мокрой рубашки — и руки оказались скованы его же собственной одеждой, как иронично и исключительно удобно для Морфея, но сегодня роль пленника решила обойти его стороной, потому что смехотворные наручники "раскрылись", отпуская его, — полетели на пол, противно шлепнувшись об кафель.

Если бы мог, он бы ответил ему тут же, но, видимо, было не время для отпускания очередных язвительных комментариев в сторону Хельма: раньше первых слов, уже было готовых на низком старте сорваться с его искусанных губ, его прервали губы мага, отдавая немой приказ умолкнуть и поцеловать его все с той же искрящейся страстью, что и до этого. Много раз.

За что можно не любить классику, так это за то, что в ней становится чрезмерно тесно, когда ты возбужден до предела и низ живота стягивается в безмолвном подтверждении ответного влечения на все эти прикосновения, поцелуи и ласки. Это как бабочки в животе, только более порочные и развратные — их родные братья и сестры, идущие руку об руку с ними на протяжении всего времени: то те ткнут где-то под боком, заставляя вздрогнуть всем телом и задыхаться, то другие ужмут в штанах, лишний раз доказывания верность всего происходящего между ними.

Черт бы побрал этого мага! — истошная мысль в голове и тихий, едва сдержанный стон с губ — это треклятое издевательство, но эта пытка все же столь приятная, что от нее просто нереально отказаться ни под каким предлогом: если убрать все ласки, то в чем суть всего этого? Совершенно верно, абсолютно никакой. Простой акт — полнейший бред, а полный пакет "все включено или добро пожаловать греховный рай" — совершенно другое дело, достойное должного внимания с обоих сторон, охваченных безумным стремлением доставить друг другу незабываемое удовольствие, которое останется на долгие годы в памяти, будоража привычно-спокойный рассудок одним лишь воспоминанием о произошедшем. Если эта самая мысль не вызывает такой реакции, то можно смело собирать раскиданные по всей комнате вещи и проваливать куда подальше, даже не оставаясь на чашку благодарственного кофе ранним утром. Но Блэкберн уверен, что этот момент запомнится ему надолго: это только начало, а он уже лелеет в своей голове мгновение, канувшие в лету секундой ранее; как же все-таки жалко, что нельзя управлять временем по малейшей своей прихоти — и поставить самое желаемое и незабвенное на вечный репит, как любимую песню в плеере.

Тихая просьба, словно выстрел молнии в и без того пылающее адским пламенем сердце, она развращает, умиляет и заставляет еще больше убедить в том, что он не ошибся с человеком — и в морские пучины аморальные принципы о любовной неприкосновенности и бессмертном уединении. Все они меркнут в сравнении с ним — с тем чувством, что витает между ними, сплетая и пронзая их разгоряченные друг другом тела: запретный плод на то и запретен, чтобы быть неописуемо сладостными и манящим, как маг, пытающийся стащить с него штаны в эту самую секунду. Одно фэйри точно усвоил, собственно, как и сам Морфей, — секс в мокрой одежде пусть и возбуждает, но исключительно замедляет общий процесс.

Дерзкая ухмылка знаменует о согласии и лирическом отступлении от всего действа. Штаны полетели куда-то к измятой и промокшей насквозь рубашке — не важно, на утром о них позаботится магия чародея, а сейчас начало казаться, что все законы физики ополчились против них, словно умышленно прижимая их все ближе — и даже тогда, когда кажется, что дальше некуда, в следующее мгновение приходит осознание того, что все же есть куда — еще как есть. Как глупо со стороны, но джинн уверен, что пенистая вода вот-вот разойдется между ними, давая полную свободу, как некогда море перед странствующими библейским народом.

Чувствовать своим пахом возбуждение партнера, граничащее с безумством пьяного романтика, — это ощущение нельзя передать словами, потому что любой человеческий язык, каким бы насыщенным и красивым он не был, не способен на это, потому что эмоциональнее и утонченнее языка тела и любви попросту не существует. Это нельзя описать, можно лишь прочувствовать каждой отдельной клеточкой — и всем разом, как волной, окатившей тебя с головой.

И снова чертово кольцо посмело вмешаться в их идеальное единение, оно вроде бы есть — вот же, в руках мага, даже что-то значит и вполне осязаемо, но в тот же момент кажется абсолютно бесполезным и ненужным — лучше бы его вообще не было: ни тогда, ни сейчас. Когда-нибудь наступит новый день — и приметная безделушка с синими камнями полетит в окно лофта — и дальше вниз, разбиваясь об непреклонно твердый асфальт. Взгляд даже и не метнулся в сторону вместилища, не смея разорвать связь между ними и покрыть себя низменной тенью предательства и горького самолюбия. Оно уже далеко и не стоит ни гроша, не стоит чувств между ними, не стоит того, чтобы сорваться и украсть.

Опять приятное удушье охватывает их, чаша терпения уже переполнена и готова опрокинуться, погребая под своим потоком вожделения. Хватит! — громкий крик и отчаянное наступление — без пути назад. Дани резко прикасается рукой к паху Морфея, сжимая его и чувствуя возбужденную пульсацию, расходящуюся по достоинству того. Его не устраивают штаны чародея, счет неравный: 2:1 в пользу кареглазого, но фэйри не привык проигрывать — никогда и ни при каких условиях. Вода хоть сейчас протягивает руку своей помощи и помогает тому избавиться о своего наездника , откидывая его чуть назад — к другому краю ванны. Столь же быстро он сближается с ним, накрывая его губы своими — отменный отвлекающий маневр, позволяющий юноше вплотную заняться устранением предпоследней преграды на его пути к желаемому. Непослушная молния после пары гневных попыток сдалась, чуть не рассыпаясь под завидной силой рук джинна. Кольцо сейчас не у Морфея, поэтому он может пользоваться своей магией в полной ее форме, поэтому поверженный им предмет одежды по повелению невидимой силы испаряется, приземляясь где-то неподалеку — у выхода в спальню.

Ловкая рука не теряет момент и, оттягивая мокрую ткань, проскальзывает в боксеры чародея, вновь сжимая его достоинство. Легкие, дразнящие движение вверх-вниз, он отрывается от Морфея, прерывая поцелуй между ними. Его глаза вспыхивают цветом небесного огня, губы заманчиво кривятся в самодовольной улыбке. Парень наблюдает за реакцией Хельма, пристально и внимательно, запечатляя в памяти движение каждого мускула на его теле и лице, каждый возбужденный вздох и стон, томно вырывающийся откуда-то из глубины.

+3

20

Это всё кажется в идеальности правильным; в какой-нибудь другой вселенной могли бы быть так же Морф и Дани, они могли бы обниматься на диване за просмотром каких-то ужасно тупых телешоу, от которых можно было придти в ужас. Они бы заказывали еду на дом, обсуждали прошедшие новости, рассказывали о работе, думали, что им стоит завести кота. В другой вселенной Блэкберн бы психовал, разбивал бы любимую кружку прямо под ногами Хельма, от чего они бы оба замирали, боясь разрушить всё одним едва заметным движением. А потом были бы горько-сладкие поцелую и признания. В другой вселенной всё было бы проще.
В этой вселенной у него в руках гибкое, желанное, разгорячённое тело, которого хочется касаться, целовать каждый участок молочной кожи, собирая капли воды губами, чтобы видеть, как оно выгибается навстречу, как его обладатель желает почувствовать большего. Хельм скользит ладонями по его бёдрам, богам, касается выступающих рёбер. Губы колет от поцелует, ниж живота сводит от каждого прикосновения. Морфей и не думал, что может так желать кого-то; до бликов, до дрожащих пальцев, до хриплых выдохов. Хотелось всего и сразу; хотелось разов взять то, что находилось в руках, но в то же время не было ни желания куда-то спешить. Только лишь ощущать момент. Их момент, только на двоих, без условностей, без последующих проблем.
Ты влип, чертовки влип, Хельм! — голосок в голове ехидно спешит сообщить своего хозяину, что он полный идиот. Нет, маг определённо согласен с ним, но рефлексией он может заняться позже, намного позже. Сейчас хочется только касаться разгорячённого, влажного тела, сцеловывать с губ рваные вздохи, прижимать ближе, чтобы не было ни грамма расстояния. Морфей не может оторвать взгляда от яркости его глаз; чувствует, как с каждым ударом сердца в крови вскипает сильнее возбуждение. Слишком давно он не позволял себе такого — полностью вверять себя кому-то, отдаваться с таким наслаждением, брать то, что ему предлагают. Никаких рамок, никаких условностей.

Он с неохотой, разочарованным даже вздохом убирает руки Дани от себя, ухмыляясь, когда ловит его возмущённый взгляд, перекрывая любой протест жарким, властным поцелуем. Поднимается, на мгновение прервавшись, притягивая джинна к себе, заставляя его подняться и выбраться из ванной. На полу остаются мокрые следы, пока они движутся к направлении спальни. Хельм держит его за руку, не отрывая от него взгляда, любуясь его сияющим взглядом. Он подтягивает его ближе к себе, прижимаясь к влажному, разгорячённому телу, не девая мальчишке замёрзнуть, губами касается виска. Невесомо, мягко, успокаивающе-нежно; дорожки поцелуев ниже, по скулам, нежный укус в подбородок, влажная скольжение языком по горлу. Руки в этот момент касаются бёдер, собирая катящиеся капли кончиками пальцев, выпускают едва заметные искры магии, лишая их оставшейся одежды.
Хельм выдыхает, поднимает взгляд, ловя ответ. И склоняется, впиваясь в обветренные, искусанные губы — ему никогда не разонравится целовать Блэкторна. По телу прошла горячая волна дрожи, Морф обвил рукой его талию, притягивая ближе, жарче, рвано выдохнул, прижимаясь бёдрами, не скрывая удовольствия и желания. Это было какое-то безумное ощущение, будто в его участившемся сердцебиении пульсировала сама жизнь. Морфей впервые чувствовал себя таким настоящим, полным необузданной энергии и силы. Морф принял решение и больше не сомневался, идя к цели. В нём сейчас была простая неконтролируемая жажда получить удовольствие и дарить его, ни о чем не задумываясь, полностью доверяя. Только одному ему — Дани.
Они наконец добирается до спальни. Приглушенный свет настольной лампы. Пространство искажается, подрагивает волнами сексуальной энергии. Комната кренится, и Хельм укладывает Дани спиной на мягкую ткань покрывала. Слишком сильно, не выдержать напряжения, он сейчас просто взорвется, разлетится на атомы. Он опускается сверху, накрывает его тело своим, вжимается бёдрами в бёдра, слегка двигается на встречу. Губами находит ямочку на ключицах, целует, клеймит, оставляя яркие рассыпающиеся созвездия меток, пускается по груди, ловит бусинку соска, чуть сжимая зубами, желая вырвать у юноши вздох. Желая слышать его, чувствовать его всего. Хельм подхвачен пронзительным ощущением эйфории, горячей волной хлынувшей от паха вверх, затопившей сердце, наполняя его жаждой еще большей близости. В голове стало легко и пусто, все мысли испарились от жара вспыхнувшего желания. Тело действует словно само собой, стремясь слиться, прижаться каждым сантиметром кожи, покалывающей от возбуждения. В паху тяжелеет и подрагивает, Морф подается вперед, ощущая, что Дани так же сильно возбужден, и это просто сносит все вентили. Тебя хочет тот, кого хочешь ты — чистейший кайф, как героин для эмоций, самый сильный наркотик, распространяющийся по венам со скоростью зашкаливающего пульса. И пусть они уже доказали своё желание, пусть сейчас это настолько очевидно, но магу всё так же сложно поверить, что он может получить его. Что то единственное, чего невозможно пожелать, сейчас находится в его руках, отдаётся ему, смотрит мутным взглядом.
Какой же ты красивый, — хриплый, возбуждённый, слегка дрогнувший, и — Блять! — думает Морф, — влюблённый голос, когда он рассматривает юношу перед собой, когда любуется своим творением на его теле, сбивает дыхание от его припухших губ, чему виной так же маг. Хельм вина тому, что этот мальчик сейчас такой перед ним. И это заставляет внутри всё сжиматься в сладкой неге, тянуться на встречу к нему. Ладонями по бёдрам, оглаживая слегка острые коленки, разводя ноги шире. Пальцами по тазовым косточкам. Губами от груди и вниз, языком вокруг ямочки пупка, чуть прикусывая кожу, губами накрывая возбуждённую плоть. Он уже которых раз оказывается перед джинном на коленях, но ни из-за одного раза не жалел или чувствовал смущение. Ему хочется, чтобы этот день, эта ночь, запомнилась им обоим. Чтобы Дани цеплялся за него, чтобы просил большего. Чтобы был его. Губы плотно обхватывают его головку, собирая каплю смазки, лаская языком. И Хельм поднимает на него взгляд.

+3

21

So, drive slow, drive slow
Let me see your face
Let me see it glow
Don’t stop, don’t stop
I wanna hide forever
in your heart

Знамя лидерства все же не в его руках, Морфей выхватывает его, забирая себе все преимущества и в очередной раз доказывая свою ключевую роль во всем происходящем. Недовольный блеск глаз, глаза вспыхивают возмущенно и обиженно, где-то глубоко внутри желая испепелить мага за то, что он оставляет его без решающего козыря в своем рукаве. Как-никак, а открыто размахивать белым флаг и капитуляцией он не привык и не готов - никогда и не сейчас. Все решает поцелуй — своего рода пылкое "прости". Грубое и властное, но не меняющее своей первозданной сути. Извинения приняты, но это отнюдь не значит, что столь желаемая ведущая роль потеряна навсегда: сегодня еще будет шанс отыграться на Морфее — и возбужденные стоны того станут лучшей контрибуцией из когда-либо существующих. А пока лишь Дани отвечает ему взаимной податливостью, почти непрекословно покоряясь его действиям и силе.

Душная ванная остается где-то позади, призрачно мерцая в темном отдалении комнаты, как прошедшая застава, через которую они оба прошли безо всяких проблем. Легко проскользнули, прорвались сквозь, разбив все кругом в прах и спалив многоградусным огнем страсти, — здесь много изощренных слов, способных описать это, но если ли в этом хоть какая-нибудь нужда? Сомнения сверкнули на поверхности сознания, противно и мешающее маяча посреди кипящего озера эмоций, — и угасли, поглощенные пучинными водами желаний джинна, словно их и не было.

Разумеется, Блэкберн слышал недалекую шутку чародеев о том, что перед лицом истинной магии все они наги, но юноша никогда даже и не думал воспринимать это баснословное изречение в подобном ключе. Впрочем, пусть лучше так, чем иначе: никакая философия в этом мире не сможет сравниться хотя бы отчасти с прикосновениями другого человека, его жадными поцелуями и безраздельной, абсолютно бессовестной близостью.

Если целью Хельма была пытка до безудержного наслаждения и рвущего изнутри на миллионы частей вожделения, то парень определенно преуспел в этом. Как жаль, что за сексуальные умения не дают Нобеля или Оскар - что угодно, ибо Морфей был достоин подобной награды на все сто из ста.  А может даже и больше, потому что предел удовольствия несоизмерим ни в какой из существующих шкал.

Он будто бы скован, зажат между прохладной кроватью и горячим телом мага, непрестанно напоминающего о том, что он все еще ведет. Юноша проваливается в пустоту, теряется в его взгляде, упуская из головы все мысли, как песок сквозь пальцы. Все попытки тщетны, ему не собрать растерянного впопыхах — дальше отступать некуда, а лучшая защита — нападение, в этом никогда не стоит сомневаться.

— Тоже самое могу сказать о тебе, — слабый выпад в ответ на комплимент: нет сил придумывать что-то более оригинальное. Безусловно, ощущение губ на своем члене и все последующее не могло не вызвать радостный стон, сорвавшийся с припухших губ джинна в спустя мгновение, но на этот счет у того были свои соображения. И вот момент — показать ему вновь, что все же придется подвинуться и поделиться толикой драгоценного лидерства в их акте вожделенной друг другом плоти.

Легкое прикосновение пальца руки, его кончик уперся ему в подбородок, с грубой силой надавливая на челюсть — отрывая того от облюбованного места у него в ногах и заставляя приподняться — этого было достаточно, чтобы Дани смог ухватиться за него и утянуть вслед за собой обратно — на кровать. На сей раз места поменялись, теперь пленником кровати стал Морфей, а поверх него, точно гордый победитель, возвышался юноша. Самодовольная ухмылка и рука касается его губ, едва ощутимое касание и другая рука делает резкое движение вдоль всего торса Хельма, оставляя на нем сияющие алые полосы от его ногтей. Дани напоминает небольшого, но невероятно грозного зверя, повергнувшего своего заклятого противника, который теперь предоставлен его власти и желаниям. Но победа самовольно ускользает, а сам Дани занимает место Морфея, сопровождая свой спуск к желаемому еще несколькими движениями рук на теле мага.

Дани не отводит взгляд от парня перед ним, пусть он и на коленях перед ним, пусть и должен быть занят несколько другим делом, чем игрой в гляделки со своим партнером, но одно не мешает другому. Глаза джинна сияют цветом чистого лазурита, рука медленно сползает вниз и обхватывает член мага — вызывающий жест бровями и губы касаются возбужденной плоти. Фэйри проходится языком по всей длине, затем берет в рот головку и посасывает ее, словно леденец, не забывая о всем остальном: свободная рука, сжимая ствол, совершает плавные движения на нем. Если бы не его взгляд, то Дани вполне мог бы сойти за ребенка, играющегося со своей новой и большой игрушкой для взрослых. Ощущение, которое он испытывает в этот момент, не забываемо, это чистый сорт наслаждения с пикантной примесью горького и преступного удовлетворения. 

+3

22

Морф покорный перед ним, весь в его руках, позволяет уложить себя на спину, притягивает ближе за бёдра, пальцами поглаживает поясницу, едва касаясь, словно обжечь боится. Он смотрит на Даниэля, как на божество, как на самую красивую в мире картину, невероятное сокровище, что сейчас находится перед ним, сверкает глазами, чувствую себя победителем. Хельм лишь ухмыляется в ответ на его взгляд, чуть кивает головой, дозволяя всё, что он пожелает. Всё, что захочется этому дьяволёнку. Пульс убыстряется, Морфей приподнимается на локтях, цепляясь взглядом за взгляд. Тягучее мгновение, и кружится пространство в водовороте чувств. Он пальцами пробегается к бархату кожи на щеке, спускается на шею, проводит по плечам, скользят по телу. Хриплый выдох с губ, слегка дрожащие пальцы в мягких, влажный волосах, сжимая пряди, оттягивая, но не направляя, дозволяя решать самому каждое своё движение. Поглаживание по затылку, медленные, мягкие касания, словно дикого зверя приручает. Морфей не отводит своего взгляда от его лица, потому что не может не смотреть. Не может не хотеть его.

[float=left]http://sh.uploads.ru/KxZGF.gif[/float]Этого всего было много. Было ярко, красочно, горячо, до бликов перед глазами, до размытых пятен. Когда центром только он, только его губы, только хриплое рваное дыхание в тишине комнаты. Все внутри вибрирует. Он будто до этого момента барахтался в каком-то болоте, в которое превратилась его жизнь, лишившись смысла. Дыхание учащается. Пальцы сильнее стискивают пряди. Пульс заметно ускоряется. Ладонь надавливает на затылок, устанавливая свой темп, заставляет подчиниться своим правилам. Сердце гулко и растерянно бьется о грудную клетку. В какой-то момент, не отложившийся в сознании, Морфей полностью теряется в ощущениях, отпуская себя и забывая о том, что собирался оттолкнуть. Не замечает, как переступает эту грань — еще. Его утягивает на глубину, на дно и уже все равно. Он не контролирует собственное желание. Уступает чему-то животному, растекающемуся по венам, несущему нечто новое, заразное, дикое, агрессивное. И ему хочется еще. Ближе. Сильнее. Быстрее. Ему хочется находиться рядом с ним.
Иди сюда, детка, — он вновь повторяет это фразу, с хрипотцой перекатывая на языке сладко-нежное «детка»; слегка оттягивает пряди, заставляет приподнять голову, ловит его взгляд. Заставляет вернуться к своим губам: жестко впивается в его губы, проскальзывая языком в рот. Наслаждается возможностью вновь чувствовать его. Морфей сжимает ладонями ягодицы Дани, притягивая ближе, трясь пахом о его бедра. Кровь закипает в венах и устремляется к низу живота. Он целует Блэкберна, будто под электропроводами в дождь, когда каждую клеточку колет от соприкосновения. Дико. Грубо. Жестко. Агрессивно. Нетерпеливо. Чтобы задыхаться от жадности и безумия. Кусает и зализывая губы. И, черт, это словно удар электрошокером в позвоночник. Волна желания уходит по спирали прямиком вниз. Им сейчас падать можно только вниз. Где-то там земля, но до нее еще долгое и восхитительное свободное падение друг с другом и уже не важно, откроется ли парашют над головой. Ни слова. Хельм принимает сидячее положение, вжимаясь пахом в пах Дани, удерживая его на своих коленях, снова и снова возвращая себе лидирующую позицию. Нужно остановится, перевести дыхание, но сил не хватает, чтобы оторваться от таких желанных губ; Морф делает это с неудовольствием, с горьким разочарованием. Тяжело дышит, ловит губами дыхание дани, подмечает лихорадочный блеск возбуждения в почти синих глазах Даниэля. И ему вдруг хочется так много сказать. Впервые на его памяти, впервые когда слова застревают внутри, отдавая вязкой патокой, душат почти. Но Хельм молча глотает их, как и редкие порывы кислорода. Не сейчас, потом, позже.[float=right]http://se.uploads.ru/j5seL.gif[/float] — Сыграешь по моим правилам, Даниэль? — едва слышное на ухо: всегда только в виде вопроса, не приказ, а лишь просьба, с возможностью отказаться. Но Морфей на то и Морфей, что просто не даёт этого сделать, прикусывает зубами мочку уха, проходясь языком по ушной раковине, оставляет влажные следы от поцелуев по коже. Движение бёдер и они вновь меняют позиции, Хельм прижимает его своим телом к кровати, размещаясь между его разведённых ног, потираясь пахом о пах. Миллиарды крошечных спазмов проходят под кожей, Морф смотрит на него и абсорбирует непреодолимое желание зацеловать и затрахать его сейчас до смерти. Всю ночь. Каждый день. Именно его. Только его. Да, именно влип. Ничего не поделаешь.

Поцелуй-метка на полотне души. Морф опирается на руку, пробирается свободной по бедру джинна, помогает согнуть в колене, поглаживает кожу на внутренней стороне. И улыбается. Без ухмылки, легко, задорно, очень даже влюблённо. А потом рассыпает снопы искр, что окутывают Блэкберна; одно мгновение и на глазах у мальчишки появляется плотная чёрная повязка, не дающая ему видеть. Только чувствовать, ощущать его рядом. — Хочу, чтобы ты доверял мне.. всегда, Дани, — губы мягко касаются чужих губ, расслабляя, давая понять, что всё хорошо. Хельм в любой момент готов прекратить игру, следит за своим мальчиком, за его реакцией на каждое действие. Целует в шею, накрывает своим телом, пальцами проводит по сжатому колечку мышц.

+3

23

Он уже почти сдался, еще несколько раз и Блэкберн решит покорно отдаться на волю желаниям своего партнера. Это чертовски сложно — держать себя так, как тебе кажется, особенно, когда ваши чувства и тела схлестнулись в уже неравном поединке друг с другом. Джин был куда сильнее Морфея физически, но этот вихрь страстных, еще больше распыляющих прикосновений того делал его чуть ли не самым беззащитным на всем белом свете. Все четче и четче маячило ощущение того, что вся грубая сила, которая обычно лилась через край, переполненная своим количеством, была опрокинута куда-то в пустоту — вышли с потом и нешуточными гормонами, впитались в белоснежное белье кровати под ними и ливнем обрушились вниз. Но ему нравится все это, нравится быть покоренным, быть в его сильных руках. Каждое прикосновение, каждое движение руки — сигнал к свершениям. Новым и новым. И каждое из них пуще предыдущего исполнено простым до смеха желанием получить удовольствие и подарить его тому, что почти безвозмездно решил подарить его джинну.

Губы с сжимаются все плотнее и плотнее, руки уже давно утратили свою первоначальную роль, лихорадочно сжимая края кровати. Ежесекундное ощущение пальцев мага, грубо сжимающих его волосы, еще сильнее распыляет бурю внутри, она уже почти охватило все его тело, заставляя ощущать удушливые приступы страсти. Пожалуй, это не может надоесть, никогда, но пусть так и считает Дани, Морфей насильно заставляет того оторваться от нового развлечения в виде своего же возбужденного члена. Властный поцелуй — и он уже сидит на его коленях, ощущая то, как парень сжимается в него своим пахом, словно дразня и заставляя поддаться ему еще больше. Так и есть. Ответные движения не заставляют себя ждать, джинн уже готов убить за столь желаемое им продолжения этого круговорота поз и вожделения.

Это, определенно, невыносимо. Нет сил ждать, но он все равно ждет победного конца для них обоих. Временами он уже начинает теряться в этом нескончаемом танце поцелуев, столь грубых и властных, но и одновременно заботливых. За каждым жадным до нельзя поцелуем следует нежное прикосновение, это напоминает то, словно тебя пронзают насквозь чем-то острым, а через секунду уже исцеляют подчистую. И так раз за разом, непрерывно и эмоционально.

Есть вопрос, но ответа на него не послышалось. Наверное, уже не надо что-либо говорить, он согласен на все, в чем будет замешан и заинтересован Морфей. И вновь прохлада постели кажется спасительной, она чуть охлаждает его спину, едва заметно притупляя горячую страсть и желание, отчего хочется получить еще больше удовольствия. Почувствовать больше.

И это игра, такая же неравная, как и борьба их тел, но несравнимо далекая от сражения их сердец. Даниэль принимает его условия, теперь он точно в его власти, окончательно и бесповоротно. Уже сложно себя контролировать, сдерживать еще дольше, но выбора не остается — приходится подчиниться и довериться Морфею. Голова сама собой отклоняется назад, давая магу большее пространство для действий. Ноги фэйри в то же мгновение оказываются на его спине, давя и будто бы моля о продолжении. Собственные зубы впиваются в и без того искусанные губы, изорванная плоть не выдерживает и сдается. Алая капля застывает на губах джинна, с каждой секундой наливаясь все больше. И наконец она тонкой струйкой, точно весенний ручеек по белоснежному, таящему снегу, мчится вниз по шее юноши, оставляя после себя едва заметный бордовый след.

+3

24

  Задыхается. На волю вырывается желание, которое поглощает его. Впервые ощущает, как захлебывает. Тонет в своём личном проклятие. Отдаётся в его волю. Морфей чувствует, как губы Дани слегка приоткрываются, и сквозь них прорывается чуть учащенное дыхание. Горячее. Ароматное. Головокружительное. На мгновение проскальзывает языком внутрь. Не глубоко. Совсем чуть-чуть. Просто пробует его на вкус. Его терпко-сладкий мальчик.

  Морфей понимает, что связаться с Блэкберном — поступок был сродни прыжку в пропасть с отвесной скалы. Только теперь это казалось самым лучшим.И пусть внизу ждала черная неизвестность, но желание полета превысило страх разбиться. Будто внутри прорвало какую-то невидимую плотину. В соблазне, источаемом этим мальчишкой, для Хельма была особая мучительная сладость. Сладость от близости греха. Близости ярчайшего удовольствия. Чего-то нового, что оказалось достаточно сильным, чтобы взбудоражить его. В этот раз, как и прежде, его ждал проигрыш в очередном неравном бою с этим соблазном. Быть рядом с этим юношей казалось чем-то болезненно-возбуждающим, абсолютно животным, диким, наполненным различными гранями. Он видел капельки пота, выступившие у Дани на лбу и шее. Видел, как слегка вздрагивает, напрягается его тело. Чувствовал, как тот полностью отдается в его власть с каждым стоном, каждым судорожным вдохом. Как позволяет себе довериться ему. И это подстёгивало сильнее, чем что-либо.

  Каждое движение, как обещание чего-то большего, безумно возбуждает обоих. Прикосновения. Сотни разных прикосновений. Без остановки, словно магией притягивает. Хельм не может не коснуться нежной кожи. К волосам, к скулам, к шее и бедрам. Дразнящие короткие прикосновения. Скольжение пальцев по коже, которая превратилась в одну сплошную эрогенную зону. Губы находят губы. Зацеловывая. Не давая сделать вдох. Морф прикусывает шею, оставляет влажные след от языка, губами по телу вниз. Не останавливаться. Хочет, чтобы ему было хорошо, чтобы Дани помнил только его, думал только о нём.
  Это как маленькие разряды тока; как неземное притяжение. Если бы у Морфей верил во всяких крылатых ангелочков с луком, то обязательно проклял бы за то, что послали в его жизнь этого дьяволёнка. Только вот в голове сейчас нет ни одной мысли. Одно сплошное белое пятно, заполненное желанием. Желанием касаться, целовать, обладать. Сейчас. Всегда. Хельм опускается вниз оставляет лёгкий поцелуй на внутренней части бедра, а через мгновение губы мага смыкаются на плоти Даниэля. Мгновение, губы плотнее смыкаются, язык делает круговое движение, мягко лаская; пальцы медленно проникают внутрь, заполняя, давая привыкнуть. С мучительность осторожностью, игриво, дразня, заставляя просить большего; замирают, слегка поглаживая лишь. И только увидев желанную реакцию, он прекращает свою «пытку», отпускает. Пальцы скользят в нем, пока Морфей продолжает ласкать его губами и языком. Сердце бьется в точности с темпом этого скольжения. Внутрь-наружу, внутрь-наружу. Быстро, бешено, в едином ритме. Хельм жалеет лишь, что не может видеть сейчас его глаза, но Дани искупает это своей отзывчивостью, своей покорностью ему.
Выпускает его из своего плена, целует кожу Дани, покрытую блестящими капельками пота. Поцелуй около пупка и мышцы пресса сокращаются от легкого укуса. Губами выше, языком очерчивает сосок и еще один маленький укус. Пальцы, поглаживая, скользят внутри быстрее, надавливают, вырывают с губ джина рваные вздохи. Хочется ощущать больше, слышать настоящие стоны. Стоны, которые принадлежат Морфею.
  Мягкое касание губами шеи, пальцы покидают такое желанное тело, и Хельм входит в него. Вначале медленно. Мучительно медленно заполняет Даниэля без остатка. Морф наклоняется и легонько кусает шею. Затем плечо. Даёт ему привыкнуть к себе, почувствовать ощущение. Даёт им возможность перевести дыхание. И лишь затем начинает двигаться в нем. Губы находят губы. Заглушая стоны поцелуями. Ловя шумное прерывистое дыхание. Хельм Обхватывает Дани за бёдра, устанавливая темп: плавно-тягучий. Они двигаются. Вместе. И уже нет ничего более важного, чем это. Чем то, что они принадлежат друг другу. Морф пропускает руку под спину джина, приподнимает его, заставляя прогнуться, крепко удерживая, и меняет угол проникновения, ускоряя темп.

+4

25

Наверное, жизнь стала бы куда менее интересной, если бы  джинн действительно лишился зрения. Кромешная тьма плотной повязки мешает разглядеть сквозь нее хотя бы малейшие отблески света за ней, не говоря уже о Морфее. Это непривычно, странно, но чересчур любопытно. Сейчас происходящее напоминало игру вслепую: ты вроде бы знаешь, кто перед тобой, что он делает и собирается сделать, но в то же мгновение мир вокруг остается какой-то неразгаданной загадкой — Дани просто делает шаг вперед и все так же пытается разобраться в бездонной пустоте, затмившей его глаза беспросветной завесой. Но, как говорят многие, когда человек лишен зрения, то все остальные его чувства обостряются, пытаясь восполнить утраченное преимущество. Они, несомненно, правы. Блэкберн, пусть и не видит всей картины в ее привычном ключе, ощущает все недостающие звенья той самой единой цепи обыденного существования. Каждая клеточка тела вспыхивает страстным огнем, когда нее касаются руки и горячие губы Хельма. Он, определенно, не слеп, а наоборот — видит четче, чем когда либо, и чувствует лучше, чем кто-либо из ныне живущих на этом свете. Окружающее отвлекает, особенно в такие моменты, поэтому отсутствие возможности созерцать все вокруг открывает новые, доселе не известные мироощущения. Все мысли, вся сила его сознания, отравленного вожделением и прекрасным шатеном напротив, сосредотачивается лишь на их столь желанном сплетении тел, перед ним предстает истинные и неподдельные эмоции, которые он испытывает каждый раз, когда к нему прикасается маг. Это будоражит, сметая и смешивая все в единую массу где-то в голове, а через мгновение вновь расставляет на исходные позиции, давая время замереть в предвкушении сладостного продолжения.

Голова действительно начинает идти по кругу — кружиться в непреклонном водовороте эмоций и ощущений. Фэйри кажется, что его заставили посмотреть в сломанный, но от того не менее манящий калейдоскоп — или же прокатиться с бешенной скоростью на карусели, от чего все его желания вместе с потребностями столкнулись друг с другом, слившись в одно целое, которое никому не под силу разделить на разные части вновь. Правда, должно быть, все это из-за того, что Морфей не дает ему сделать спасительного вдоха, он наотрез отказывается оторваться от его губ, но удушение приятно, внутри раз за разом раскрывается второе дыхание, которое, как спасательный жилет посреди бушующего моря их страсти. И он целует в ответ, раз за разом отвечая и поддаваясь соблазну и неутолимому желания большего.

Несомненно, Морфею надо было присвоить звание главного адского искусителя. Это дикая смесь. Ощущение пальцев мага в себе и его губ на своем возбужденном члене заставляют чуть ли не взвыть в прямом смысле этих слов. В ушах гудит, словно они не в тихой комнате одного из парижских отелей, а прямо перед грохочущей колонкой в каком-нибудь клубе. Ритм сердца далекой, тупой болью бьет по ушам, напоминая о реальности. Нервный глоток в пустоту кажется желанным перерывом между чередой непрерывных стонов, вызванных губами и пальцам шатена. Но только сейчас Дани жалеет о том, что не может коснуться его, он не может дотянуться до Морфея. Пара тщетных попыток проваливаются почти что сразу после начала их осуществления. Дыхание учащается вслед за нарастающим темпом чародея. Юноше сложно сказать, что он сейчас испытывает: неприятное, слегка болезненное ощущение или же наслаждение. Стало трудно разделять то, что он чувствует. Все летело кубарем через его сердце, путая и заводя в безвыходный тупик.

Долго привыкать не пришлось, вскоре Дани надоели жалкие обрывки столь желанного ощущения, собственно, как и самому Морфею. Быть может, было рано загадывать наперед, но ему показалось, что их мысли схлестнулись, став чем-то неделимым. Что хотел один — тут же начинал желать и второй, исполняя желаемое без всяких отлагательств. Пальцы сменяются членом — горячая плоть обжигает и давит, степенно и медленно, давая юноше время привыкнуть к большой перемене мест их слагаемых. Щадящая боль тихо отступила назад, но нахлынула вновь, когда маг решил продолжить, наращивая темп — двигаясь раз за разом все быстрее и быстрее, заставляя джинна выгнуться под ним, словно кот. Все же боль может оказаться райским наслаждением, если правильно расставить свои приоритеты, но вместе с изгибом его тела поменялся и угол проникновения, в который раз притупивший первоначальное неприятное ощущение. Возбуждение кипело внутри, ежесекундно ошпаривая Дани. Губы искривились в легкой, кривоватой ухмылке-улыбке, когда Морфей все же решил оторваться от них. Руки юноши полусудорожно вцепились в мускулистые плечи мага, ища опору и поддержку. Ногти пальцев рук начали непроизвольно очерчивать узоры из красноватых линий по всей спине Хельма, творя картину созданную чистой страстью и желанием, которая на утро станет приятным напоминанием о проведенной вместе ночи.

+2

26

Морфей отпускает на волю то тёмное, липкое, что копошится где-то под рёбрами. Кусает губы, зарывается пальцами в волосы, вылизывает чужой рот изнутри и едва находит силы дышать. Ни капли нежности. Голод. Жажда. Безумие. Морфей целует и подчиняет, заполняет собой каждым движением, каждым прикосновением метит, оставляет на коже отпечатки, прижимает разгорячённое тело. Выдыхает хрипло в губы. Каждое прикосновение к Дани — миллиардный взрыв. Кончики пальцев покалывает от восторга. Хельм задыхается, но продолжает его целовать. Слегка кусает губы, отрывается всего на секунду, чтобы сделать вдох. Не сильно тянет Дани за волосы, и он запрокидывает голову, идя за движениями Морфа. Проводит языком от основания шеи, по адамовому яблоку до подбородка и чуть прикусывает его. Всё вокруг невероятно горячее, острое, с привкусом крови — Морфей прокусываем ему губу, переходя грань — абсолютно хаотичное. У них нет ни малейшего шанса по-настоящему контролировать происходящее. Не хватает терпения ни на что, и они цепляются друг за друга с больным отчаянием, с удушающим голодом, пытаясь взять сразу и всё. Оба только так и привыкли, да Морфей и не согласен больше отказывать себе хоть в чём-либо, связанном с Даниэлем. Ему необходимо всё до последней капли, до последнего вздоха, потому что какого-то чёрта у него не было возможности прикоснуться так, как того хотелось. Потому что потом может не быть возможности. Потому что это может быть единственным, что он сможет запомнить, что будет ему доступно. И Хельм просто не позволяет себе упустить эту возможность. Не сейчас, нет. Он вязнет в этих чувствах.

Хельм чувствует поднимающийся восторг, растекающийся внутри него. Расплавленное огненное наслаждение. Склоняет голову, обводя языком сосок, и прикусывает его. Движение резкие, но тягуче-медленные, ладонью по напряжённому животу, оглаживая нежную, горячую кожу. Теперь только наслаждение. Прерывистые шипящие звуки срываются с чужих губ, когда Хельм начинает двигаться быстрее. Кожа становится влажной. Блестит от пота. Это всё сводит, подталкивает к краю. Морфей не может оторвать от него взгляда, не может перестать его касаться. Ладонь скользит ниже, накрывая подрагивающую, возбуждённую плоть, обводя пальцами головку, двигая в одном и том же ритме. Губами ловит чужие стоны, смешивает со своими. Кончиком языка залызивает наиболее сильные укусы, ласкает, дарит всю нежность, что плескается внутри. Только к этому мальчишки. Только для него одного. Морфей будто проваливается в водоворот ощущений, не в силах остановится, не в силах замедлиться. И больше ничего нет, кроме оголенных нервных окончаний, по которым пробегает возбуждение и жажда еще чего-то большего подобно разрядам тока. Никогда. Никогда Морфей не чувствовал ничего подобного. Ощущения, протянувшиеся из самых глубин его существа, не имели ничего общего с простым физическим удовольствием. Эти ощущения несли в себе иной смысл. Некую непознанную тайну. Очередное открытие. Катарсис. Они обрушивали всю его прежнюю жизнь. Отменяли. Расцвечивали иными красками. Эти ощущения и были любовь. Та самая мифическая и выдуманная, в которую он никогда не верил. Он вырывает у него стоны, жадно требуя еще. Ускоряя темп. Кусая губы. Ладонь сильнее сжимает напряжённую плоть. Сверху — вниз, снизу — вверх. Хельму кажется, что подобное наслаждение должно быть запрещено. Оно совершенно спокойно может сейчас остановить его сердце. Оно заставляет забыть, как дышать. Заставляет отречься от себя, полностью растворившись в нем. Но он все равно хочет еще. Больше. Быстрее. Пока напряжение не достигает недопустимых пределов. Сводит тело, заставляя запрокидывать голову. Извлекает из груди протяжный стон, рождающийся в самом сердце.

Мой.. — искусанных губ касаются губы мага, мягко целуя, собирая хриплые вздохи и стоны, сцеловывая, давая перевести дыхание им обоих. — Мой мальчик.. — ласковые поглаживаяния по животу, оставляя белые разводы. Лёгкая улыбка. Хельм обнимает его, зарываясь лицом в волосы. Они лежат так, пока их дыхание постепенно не успокаивается. А к мозгу не возвращается его способность связно мыслить. Морф мягко целует мальчишку в уголок губ, покидая его тело, опускается на подушки рядом. Пару глубоких вздохов — он не совсем знает, как поступить теперь. Ему не хочется терять ощущение близости, единения, горящего восторга внутри от избытка чувств к Дани, но имеет ли он право что-то требовать сейчас. — Останешься на ночь со мной? — как всегда вопрощающая, а не требующая просьба. Морфей перетягивает джинна к себе ближе, обнимая, запечатлевая момент, обхватывает пальцами подбородок; целует сладостно-мягко, тягуче, скользя языком между губ, ласкает. — Ты невероятен, Даниэль, — он произносит это с мягкой нежностью, смотря на джинна восхищённым взглядом. — Мне бы хотелось, чтобы ты остался со мной. Не только на одну ночь. — он даёт ему выбор, не требуя, лишь целует одними губами.

+2

27

Каждый новый толчок — вызывает еще большее наслаждение, тело трепещет, огретое высоковольтным разрядом, именуемым страстью. Дышать трудно, не будь рядом мага, его спасительного тепла, его захлестывающих с головой чувств, то голубоглазый давно бы задохнулся от нехватки воздуха. Каждый поцелуй шатена душит, заставляет голову кружиться в безумном круговороте дурманящей сознание слабости; каждое прикосновение одновременно убивает и возвращает в жизни, бросая из огня в воду, с благоговейных Небес в пучины пылающего грешным пламенем Ада — и обратно, раз за разом, не переставая и не останавливаясь ни на ничтожную долю секунды. Сердце отчаянно бьется пойманной птицей о ребра;  еще немного, Дани уверен, и все вокруг вспыхнет, опаленное бушующих огнем их любви.

Морфей находит верное направление, нужную цель, зажимая ее своим членом. Теперь все встает на своим места, но голову не покидает ощущение того, что еще чуть-чуть, жалкие секунды и наслаждение достигнет пика, долгожданной и столь желаемой кульминации в этом танце тел. Маг одновременно и груб, и нежен: его руки блуждают вдоль всего тела, жадно и ненасытно пытаясь запечатлеть каждый участок нежной кожи юноши. Сознание полыхает мыслями, слабыми отголосками окружающей реальности, но напор Хельма выбивает их прочь — в пустоту — оставляя после себя одно лишь имя, давящее в висках и непрерывно расходящееся в голове пулеметной дробью: Морфей. Никто и никогда не заставлял Дани столь глубоко погрузиться в чувства, отдаться им, никто не занимал все сразу, изничтожая всякую попытку бороться с неминуемо наступающим наслаждением.

Глубокий вздох, громкий стон и руки вновь впиваются в статную спину и плечи чародея: они уже потеряли свой естественный, бледноватый оттенок, утратили первоначальное естество под непреклонным напором рук фэйри. И сил держаться больше нет, они достигли безвозвратной точки слияния, отступить теперь нельзя. В одну секунду все утихает, живот приятно сводит в возбужденной приступе, внутри разливается облегчающее и долгожданное тепло. Капли белым дождем усеивают тело, отпуская, сводя на нет все напряжение между ними. Голос, ставший за этот день почти что родным, тихо шепчет на ухо, усмиряя и приглушая ноющее давление в висках. Он выходит из него, все закончилось. В просвете в сознании мерцает сомнение: "что делать дальше?". Ответ знает Морфей, опережая его мысли.

Сомнение гаснет во тьме, убитое ударом нежного поцелуя. Здесь нет места сомнениям: не с ним, не сейчас и, наверное, никогда не будет. Он умеет убеждать, джинн слишком легко поддается: роковое притяжение не дает отказаться. Лента, лишающая его зрения, слетает с глаз, обнажая сияющие лазуритом глаза, — в них бушует огонь, но он не несет боль, гнев и страх, он созерцает и умиротворяет. Джинн тонет в ответ в глазах мага, теряется в бесконечной темноте таких же любящих глаз, как и у него самого. В горле застревает предательским ком, но, быть может, не стоит ничего говорить? Все слова, известные ему, в одно мгновение становятся полной сумятицей, непонятным языком, на котором он вдруг разучился говорить.

— Я останусь, — выдавливает он из себя на языке фэйри — только эта фраза, словно каленая печать, врезалась в память. Блэкберн все так же смотрит на него, завороженное, будто бы его околдовали. Слабая ухмылка кривит его губы, сияние глаз исчезает, а парень утыкается в грудь Морфея, тихо повторяя: — Я ни за что не уйду, — он бы даже заплакал, если бы мог. Это было незабываемо: все, что произошло с ним сегодня. Дани не позволит себе забыть об этом, он будет помнить об этом всю жизнь, а если кто-то вознамерится вырвать его воспоминания о Хельме, то явно окажется не в завидном положении врага номер один в черном списке этого фэйри.

Веки опускаются, он сильнее прижимается к кареглазому, стук сердца в груди напротив — лучшая колыбельная, которую он когда-либо слышал в своем жизни. Удар за ударом оно бьется, кажется, в такт с его собственным, сливаясь в единый ритм. Усталость давит на него, Блэкберн измотан, но легкое ощущение блаженства не покидает его до самого конца — как он проваливается в объятия Морфея — во всех смыслах из возможных.

+1


Вы здесь » Sacra Terra: the descent tempts » Love and blood » vingt mille façons de dire je t'aime [14.01.2017]