Sacra Terra: the descent tempts

Объявление

городское фэнтези ♦ NC-17
Соединенные Штаты Америки, Нью-Йорк
март-апрель, 2017 год
«Калли из тех личностей, которым не сидится спокойно на ее пятой точке. Конечно, такая красивая задница не может просто спокойно просиживать свою бессмертную жизнь...[читать дальше]
CHAOS [2626] vs ORDER [4248]
the beast is ugly [march, 2017]
Unseelie King & Raphael Santiago

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Sacra Terra: the descent tempts » A problem of memory » say something, i'm giving up on you [08.02.2017]


say something, i'm giving up on you [08.02.2017]

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

Verónica Rastro De Sangre & Jonathan Morgenstern
http://funkyimg.com/i/2JivF.png
квартира-портал;
8 февраля, 2017 год;

•••••••••••••••••••
Конечно, можно выжить во время шторма, дрейфуя по волнам, молясь о спасении, цепляясь за жизнь изо всех своих сил. Однако остаться в живых – это ничтожно мало. Самое сложное начинается после, когда ты оказываешься посреди океана на борту того, что осталось от некогда прекрасной лодки, и пытаешься понять, как жить дальше. Когда беспощадные волны отняли у тебя всё, что было так дорого, оставив лишь жалкие обломки и разрушенные надежды. Когда все силы ушли на борьбу со стихией, а вера в лучшее угасла вслед за небесным светилом, погрузив твоё будущее в непроглядную тьму. Когда день ото дня тебя посещает мысль о том, что, возможно, куда лучше было бы погибнуть, исчезнуть навсегда в пучине океана, лишь бы не чувствовать эту боль и угнетающую пустоту внутри.
Выжить во время шторма гораздо проще, чем продолжать жить после него.

•••••••••••••••••••
Oh, you can hear me cry
See my dreams all die
From where you're standing
On your own.
It's so quiet here
And I feel so cold
This house no longer
Feels like home

[icon]http://funkyimg.com/i/2JxcC.png[/icon][status]can you hear the silence[/status]

Отредактировано Jonathan Morgenstern (Вчера 00:54:52)

+6

2

[icon]http://funkyimg.com/i/2HxfQ.png[/icon][status]why is it hurts so much?[/status]Сколько времени прошло: пара часов, три дня, десять лет? Сколько времени прошло с того момента, когда Джонатан утащил её вслед за собой в квартиру-портал после того, как метка была разрушена. Да, всё же была разрушена, пусть и таким чудовищным, пробирающим до костей способом. Сколько раз Габриэлла представляла себе момент, когда Моргенштерн наконец освободится от связи с сестрой, которая разрушила так многое, что у неё было? Что было у них. Разве хотя бы в одной из подбрасываемых воображением картин всё было вот так? Нет, тогда казалось, что с разрушением руны тёмного альянса всё будет кончено. Если бы только это было правдой – на деле оказалось, что с этого момента началось самое жуткое.

С тех пор, как они оказались здесь, ничто не происходило так, как должно было происходить. Ви ждала, что Джонатан будет рвать и метать, ненавидеть её, кричать, обвинять, прожигать полным ярости взглядом, попытается убить или же просто вышвырнет на улицу, но он молчал. С той самой минуты и по сей день, Моргенштерн не произнёс ни единого слова, впрочем, как и сама Вероника. Тогда, словно испугавшись, что девушка снова воспользуется мечом, он схватил её за грудки и свободной рукой повернул магическое кольцо на пальце, перенося их обоих в квартиру-портал. Он не бросился искать сестру, заглядывая в каждую комнату, даже не пытался прислушаться к происходящему в квартире – они оба отчетливо осознавали, что ни её, ни Джейса здесь уже нет, и более не будет. В тот момент взгляд Джонатана говорил красноречивее любых слов, и Ронни бы подобрать жалкие остатки своей гордости и убраться восвояси, но её хватило лишь на то, чтобы взбежать по лестнице на второй этаж и запереться в одной из комнат. На её счастье, это оказалась оружейная – наверное, единственная комната во всей квартире, которая не была пропитана Клэри на молекулярном уровне, иначе Де Сангре просто сошла бы с ума. Впрочем, она итак была близка к этому, ибо находиться в квартире-портале казалось высшей формой мазохизма. Каждый уголок здесь словно кричал о том времени, когда Моргенштерны жили здесь плечом к плечу, в то время как сам Джонатан продолжал терзать Веронику молчанием. Временами девушка могла провести полдня в крошечной гостевой комнате на первом этаже, свернувшись на постели и уставившись в стену, так крепко прижимая к груди собственные руки, словно пыталась зажать кровоточащую рану в сердце, но это никак не помогало. Пару раз в такие моменты Джонатан останавливался на пороге комнаты, облокачиваясь плечом о дверной косяк, и проводил в таком положении пару часов, по-прежнему не произнося ни слова, но прожигая Де Сангре невидящим взглядом своих непривычно лазурных глаз. Их взгляды не пересекались, но казалось, что они ведут безмолвный диалог, полный боли и отчаяния. Как бы то ни было, но Габриэлла прекрасно осознавала, что Моргенштерну тоже нелегко, и его молчание буквально кричало об этом. Слишком часто Охотница видела каким образом нефилим расправляется с теми, на кого ему наплевать, и его поведение только подтверждало, что Де Сангре – не из числа таких людей. Наверное, сама эта мысль и держала девушку на плаву, хоть и на самой тончайшей грани между сознанием и погружением в тягучую бездну.

Сейчас этот сценарий повторялся уже в третий раз, и сегодня у Ви не было сил, чтобы сдерживать рвущиеся наружу слёзы от ощущения собственной беспомощности и тяжёлого пласта безысходности, сдавившего её грудь. Крупные солёные капли просто текли по её щекам, пока Охотница продолжала невидящим взглядом изучать обшарпанную стену напротив, некогда покрашенную краской цвета слоновой кости. Де Сангре кожей чувствовала присутствие Моргенштерна, хотя он не выдал себя ни единым шорохом. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы эта незримая стена между ними дала трещину, а ещё лучше – разрушилась ко всем чертям, отбрасывая их к тому времени, когда всё было просто и понятно. Но разве это было возможно? Вопреки всем надеждам на лучшее, вопреки иллюзиям о том, что всё станет как прежде, стоит только связи между Моргенштернами исчезнуть, теперь каждый из них лицом к лицу сталкивался с последствиями своих решений. Так устроена жизнь. За всё приходится платить. Вероника осознавала это, но сердце, раздробленное в мелкую крошку где-то там, в грудной клетке, упрямо отказывалось верить в то, что всё закончится вот так. Впрочем, как всё должно закончиться, если не так, сердце тоже не знало. Да и должно ли вообще всё заканчиваться?

Говорят, что не существует палача более жестокого и беспощадного, чем собственное чувство вины, и сейчас Де Сангре как никогда отчётливо ощущала это. Подумать только, она без труда расправилась с целой стаей оборотней, ни на секунду не ощутив укола совести, она вот уже больше двух лет жила по принципу "убей или убьют тебя", без труда расправляясь с любым, кто вставал у неё на пути, ни на минуту не задумываясь о том, что у этих людей тоже были свои мысли и чувства. Она просто шла к своей цели, не взирая ни на какие препятствия, и искренне верила, что этот случай ничем не отличается ото всех иных. И возможно, только лишь возможно, это действительно было бы так, если бы меч Аббадона всего лишь разрушил злосчастную метку, давая возможность им с Джонатаном всё начать сначала. Но чёртов меч убил его. Вероника убила его. Она разрушила его, раскромсала на куски, и теперь слишком отчётливо видела это. Оправдывала ли её цель все эти средства? Стоило ли это установившееся между ними болезненное молчание всей той боли, что пришлось пережить каждому из них? Разве кому-то от этого было лучше? Не проще, не правильнее ли было просто отпустить Моргенштерна, позволить ему жить своей жизнью, надеясь, что однажды она сможет просто забыть его и жить своей жизнью? У неё не было ответов на эти вопросы. Как и на тысячи иных вопросов, неустанно курсирующих в её голове. Всё, что у неё было – эта комната, неиссякаемый поток слёз и слабая, призрачная надежда на то, что когда-нибудь это закончится. Когда-нибудь.

Отредактировано Verónica Rastro De Sangre (2018-07-16 07:56:02)

+4

3

Логика, принципы, правила. Непоколебимые постулаты, отклониться от которых, сродни преступлению против собственной чести. Будучи лишенным практически всех моральных принципов сложно подчиняться вообще каким-либо правилам, но Джонатан мог. Более того, он собственными руками создал для себя несколько штук, которые он беспрекословно соблюдал всегда. Порой выходило так, что правила рождались сами собой, равно как и исключения из этих правил. Не говорить Габриэлле о метке, дабы уберечь ее от неминуемой гибели – правило. Заключить сделку с матерью, чтобы уберечь ее от демонического проклятья – исключение. Пообещать убить ее самостоятельно – правило. Отпустить, даже после того, как попыталась убить их с сестрой, но пообещать убить в следующую встречу – исключение. Избегать этой самой встречи – правило. Узнать об интрижке с Джейсом, заподозрить в заговоре, броситься к ней, чтобы убить – исключение. Лишиться метки, умереть самому и воскреснуть, будучи полностью разбитым – исключение. Оставить ее в живых, несмотря на все доводы разума – исключение. Остаться с ней в одной квартире – исключение. Сохранять гробовое молчание, избегать любого контакта – правило. Редкие визиты к порогу ее комнаты – исключение.
В последнее время в жизни Моргенштерна было лишь одно правило, и одно исключение к нему. Что-то обыденное в окончательно свихнувшемся мире. Или единственным свихнувшимся был он сам? Порой казалось именно так. Он хотел бы вспомнить первые пару дней в квартире-портале, не опустевшей, но такой… пустой. Он не помнил, как попал туда, не помнил, что было потом. Нефилим знал, что Вероника тоже здесь, знал, что он сам притащил ее сюда, но не хотел искать ее. Тогда он отчаянно пытался собрать воедино все произошедшие события и объяснить их, оправдать свои действия, оправдать ее действия, но разум раз за разом давал сбой. Если бы Джонатан хотел убить девушку, ему следовало сделать это сразу же. Ему следовало, он бы так и поступил, будь на ее месте кто-то другой. Как отчаянно ему хотелось, чтобы на ее месте был кто-то другой. Чтобы без промедления поднять кинжал и вонзить его в горячую плоть, глядя прямо в глаза. Вложить в этот удар всю ту злобу, что бурлила у него в груди, мешая спать, двигаться, дышать. Порой ему казалось, что метка все еще на месте – отчаянно пульсирует на груди, подпитываемая темными желаниями хозяина. Но ее не было – только продолговатый шрам поверх ожога, который оставила после себя демоническая магия, сгорая. Хотя возможно, ему и не казалось.
Шрам болел, особенно ночами, но даже эта боль не заглушала всего того, что бушевало внутри него. Джонатан не привык к такому, он просто не хотел чувствовать ничего. Н-и-ч-е-г-о. Ни глухой ненависти, скребущей душу словно заблудшая кошка, ни пылающей злости – на себя, на Веронику, на мир, ни бесконечного разочарования – в себе, в своей глупости, в своей слабости, ни жуткой, пробирающей до костей пустоты и тоски, ни стыда, ни сомнений. Ничего.
Сначала он злился на девушку за то, что посмела разрушить то, чего он добивался с таким усердием, на что он возлагал столько надежд. Ненавидел ее за то, что она лишила его единственного члена семьи, так не похожего на всех остальных, готового разделить его путь и его взгляды. Ненавидел за то, что спустя месяцы непрекращающегося ощущения чье-то присутствия рядом с ним, внутри него, Габриэлла оставила его наедине с ощущением сосущей пустоты в груди. Но… разве не так он чувствовал себя все это время до того, как обзавелся алыми росчерками на груди? Тогда он корил себя за беспросветную глупость – ломанулся незнамо куда, вступил в схватку, отбросил любой здравый смысл, напоролся на демонический меч. Стыдно было проиграть вот так, волею случайности потеряв что-то дорогое ему и сестре. По возвращении в квартиру, он не уловил их с Джейсом присутствия. Насколько сильно произошедшее с Джонатаном коснулось её? 
Просишь больше – потеряешь больше. Себя. Эти слова набатом звучали в голове, и голос, произносящий их, был до боли знакомым, но память отказывалась открывать Моргенштерну всех карт, поэтому он не знал, кому принадлежит эта фраза и почему она настойчиво пытала его, возникая в голове в самые неподходящие моменты. Думаешь, твоя драгоценная Клэри поблагодарила бы тебя за то, что ты использовал ее? Поработил ее разум, даже не спросив разрешения. Что это за семья, которую надо заставлять тебя любить? Джонатан, в очередной раз вымещающий все зло на вмонтированной в пол боксерской груше, последний раз ударил по ней так сильно, что захрустели костяшки пальцев, а потом сполз на пол, обхватив снаряд двумя руками. Сдавленно зарычав, он ударил податливую кожу лбом. Еще раз, и еще, пытаясь вытряхнуть из головы все эти мысли. Было ли все это настоящим? Или же аккуратно сотканной иллюзией, которую даже он сам был не в состоянии отличить от реальности? И поэтому так жадно ею наслаждался. Делал исключения из собственных правил, забывая о том, ради чего он создавал эти правила. Что это за семья, которую надо заставлять тебя любить? Что он за человек, если полюбить его можно только с помощью магии? Что он за человек, если он готов был принуждать к этой любви?
Груша ответов не давала, как не давало и бесконечное самокопание. Моргенштерн пытался найти ответы в последних нескольких месяцах, но воспоминания о них были подернуты полупрозрачной пеленой. Он смотрел на них будто со стороны, как третье, беспристрастное лицо, которое периодически готово было вставлять ремарки о том, что в каких-то случаях, ему следовало поступить по-другому, что где-то он потерял себя. Но был ли он собой сейчас? Окружающая обстановка буквально кричала ему о Джонатане, который существовал несколько месяцев назад. Квартира-портал, Габриэлла, он. Но тогда все было по-другому. Сейчас была тишина. Тишина, пропитанная насквозь болью и отчаянием.
Правило. Исключение. Убивать тех, кто вставал у него на пути, посмел перечить, отслужил свое, кто причинил ему боль, физическую или моральную – правило. Непоколебимое, единственное и самое давнее правило Джонатана Кристофера Моргенштерна. Правило, надиктованное ему воспитанием, сердцем, принципами. Правило, из которого по определению не должно было быть исключений.
Правило. Исключение. Оставить Габриэллу в живых, несмотря на то, что она сделала – исключение. Необъяснимое, нерушимое, по каким-то причинам такое необходимое. Он не мог сделать это, просто не мог. Несмотря на свои угрозы, несмотря на попытки привести их в действие – не мог. Физически не мог смотреть на убитую горем девушку, отчаянно кутающуюся в тонкое одеяло, и помыслить не мог о том, чтобы занести над ней меч.
Это не мешало злиться, не мешало отчаянно желать закричать на нее, потрясти за плечи и спросить: «Почему?» Но вместо этого он просто молчал. Молчал и даже на сантиметр не переступал порога комнаты, где она находилась практически круглыми сутками. Кто сказал, что все будет по-прежнему? Глупый, эгоистичный идиот, который не мог переступить через собственные желания даже тут. Убить ее он не мог, отпустить ее тоже не мог. Вместо этого он превратил их жизнь в настоящую пытку. Лучше бы он кричал, лучше бы они снова вступили в бой, лучше бы они ненавидели друг друга. Потому что несмотря на бесконечные убеждения самого себя в том, что объект его ненависти сидит прямо перед ним, ненавидеть Габриэллу он тоже – не мог.
Почему-то теперь все ощущалось в разы острее. Сильнее того времени, до метки, отчетливее, чем полгода назад. Может, пусть пятиминутная, но все же смерть, заставила его смотреть на вещи в другой перспективе? Взглянуть под мир под другим углом? Но Моргенштерн напрочь отказывался признаваться в этом, прежде всего самому себе. Поэтому он продолжал молчать, и сверлить Де Сангре взглядом, полным бессильной злости – он просто не знал, куда деть комок эмоций, которые испытывал. Но ведь он хотел спросить ее: «Почему?»
Еще он хотел спросить, что за меч положил конец всему этому. Мягко поинтересоваться, какие у него могут быть осложнения. Ненавязчиво, чтобы она не заподозрила, зачем он спрашивает.
Сохранять молчание, несмотря ни на что – правило.
Говорить со своим вторым «Я», вдруг отчаянно начавшим рваться на свободу – исключение.
Просыпаться с криком после очередного кошмара – исключение.
Стараться выполнять обыденные дела, поддерживать рутину – правило.
Закусывать простыню, пытаясь заглушить дикую боль в груди – исключение.
Собрать волю в кулак, игнорировать происходящее с ним – правило.
Обрушиться на пол прямо на кухне, потеряв сознание, очнуться в лихорадочном бреду – исключение.
Сохранять молчание, несмотря ни на что – правило.
[status]can you hear the silence[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2JxcC.png[/icon]

Отредактировано Jonathan Morgenstern (Вчера 00:55:37)

+4

4

[status]why it hurts so much?[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2HxfQ.png[/icon]
I realize, there's no compromise
Through lion eyes, my love for...
Just wasn't there, even though I care
Did I hurt you bad, did I make you sad

Тяжёлый взгляд темных глаз, казалось, уже давно должен был просверлить в Охотнице дыру, но пока он лишь давил морально, сжимая грудь плотными тисками. Сколько ещё это могло продолжаться? Сколько ещё Моргенштерн будет держать её на границе между ненавистью и безразличием? Не проще ли было выставить её вон, засыпав всеми известными проклятьями? А, может, и вовсе убить? По крайней мере, это было очень в духе Джонатана – избавляться от тех, кто посмел перейти ему дорогу, ещё и столь наглым образом. Вероника не понимала, на кой черт нефилим держал её в квартире-портале, не давая возможности уйти. Да и зачем Охотник вообще оказывался на пороге её комнаты? Что он хотел здесь увидеть? Чего не решался сделать? Или он попросту получал удовольствие от её страданий, находя в них какую-никакую расплату за содеянное? Де Сангре хотелось бы спросить, да разве он ответит? Отчего-то казалось, что даже если она сама начнёт разговор, даже если будет кричать на него и плакать навзрыд, Моргенштерн не отступится от своего упрямства, не проронит в ответ ни слова. Он так и продолжит наказывать её, день ото дня. Так какой вообще во всём этом смысл?
Распахнув глаза, Вероника увидела за окном огни ночного города – она не знала где они, но это явно было какое-то определённое место, в какой бы то ни было точке мира, а значит, у неё был шанс уйти. Не став терять ни минуты, Охотница резким движением поднялась с постели и в два шага преодолела расстояние до выхода из комнаты, но в дверях тут же, словно из-под земли, возник Джонатан. Он словно только и ждал того момента, когда Де Сангре наконец решится что-то предпринять. Ждал, чтобы не позволить ей сделать этого. Ждал, чтобы сомкнуть тонкие длинные пальцы на её шее мёртвой хваткой, лишая возможности вздохнуть. Ждал, чтобы, наконец, уничтожить её, раз и навсегда.
Нескольких мгновений хватило, чтобы лёгкие девушки начали пылать огнём, в ожидании спасительного глотка кислорода. Но надеяться на это не стоило. Джонатан смотрел ей прямо в глаза, похоже, находя особое удовольствие в том, как багровеет лицо Де Сангре, как лопаются капилляры, рассекая белки глаз кровавыми трещинками, как дрожат её губы в судорожных попытках не то вдохнуть, не то сказать что-то, но из горла Ви не вырывались даже хрипы. Пальцы девушки в отчаянии цеплялись за руки Джонатана, царапая ногтями костяшки его пальцев в надежде, что это ослабит хватку нефилима, но тот лишь морщился и сжимал их сильнее прежнего. В какой-то момент Вероника ощутила какой-то невероятный прилив энергии – мощной, пылающей, обжигающей. Это чувство сложно было с чем-то спутать – то была чистейшая злость, ярость, ненависть. Казалось, что этот жар исходил от ладоней Моргенштерна, тут же распространяясь по всему телу Охотницы, бросая в жар. И чем больше повышался градус этого разрушительного чувства внутри Де Сангре, тем сильнее тускнели глаза Джонатана, взгляд его становился спокойнее, безразличнее. На дне угольно-чёрного омута его глаз уже не плясали тысячи чертей, разжигая пожар в его груди. Он словно освобождался, крошечными шажками, секунда за секундой. Если бы Ви только могла, она улыбнулась бы. Осознание того, что её смерть принесёт Моргенштерну облегчение, делала всё не напрасным, придавала смысл хотя бы последним мгновениям её существования. Так было правильно, так должно было быть.

Девушка проснулась с громким вздохом, резко распахнув глаза. Видимо, она сама не заметила, как заснула, и явно металась во сне – одеяло плотным кольцом опутало её шею и грудь, не давая нормально дышать. Ноги девушки запутались в покрывале, которое было аккуратно сложено у изножья постели, отчего казалось, что всё тело горит огнём – так было с детства, ей нужно было, чтобы хотя бы часть её ступни выглядывала из-под одеяла, даря комфортный контраст температур, иначе же ей было невыносимо жарко. За окном была привычная чернота, а в дверном проёме уже не маячила ладная фигура Джонатана. Это был всего лишь сон, но каким же реальным он был. Ещё несколько минут Ви провела в постели, пытаясь отдышаться и набираясь решимости. Так больше продолжаться не могло.

Она должна была уйти, немедленно. Но идти было некуда – магическое убежище уже несколько дней не покидало просторов межпространства. Хотя, как знать, возможно, прошло всего несколько часов? Когда за окном лишь непроглядная тьма, сложно сориентироваться в смене суток. По ощущениям эта пытка длилась целую вечность, а смотреть на часы не было ни малейшего желания. В чём она больше не сомневалась, так это в том, что они с Джонатанам зашли в тупик. Вот только как найти выход из него?

Для начала, девушка решила найти выход из собственной комнаты, если это крошечное пространство с четырьмя стенами можно было так назвать. Впрочем, минуту спустя Де Сангре уже пожалела об этом, ибо в гостиной она столкнулась с Моргенштерном. Охотник и сам явно не ожидал этой встречи, ибо молодые люди одновременно вздрогнули и застыли на месте, затравленно глядя друг на друга. Наверное, это можно было бы сравнить с встречей охотника и добычи, вот только в данном случае не было того, кто считал бы себя хозяином положения. Джонатану было также неловко и некомфортно, как и самой Веронике, девушка видела это слишком отчетливо. Он всё ещё раздраженно поджимал губы и стискивал челюсти, отчего его и без того острые скулы выпирали пуще прежнего, но всё также стоял на своем месте, сверля её взглядом, хотя мог бы просто развернуться и уйти, сделав вид, что не заметил её. Между ними было порядка пяти метров, но это пространство было наполнено гнетущим напряжением, через которое словно проходили электрические разряды. По рукам тут же пробежала волна мурашек, отчего захотелось поёжиться и укутаться в какой-нибудь тёплый свитер, но вместе с тем дышать вмиг стало тяжело, словно они стояли посреди парной, наполненной густыми клубами горячего воздуха. Взгляд Вероники был неотрывно прикован к глазам напротив, но всё же она могла видеть очертания силуэта юноши. Он заметно похудел, это было видно даже через довольно свободный джемпер и джинсы прямого покроя. Под глазами Моргенштерна залегли глубокие тени, словно он не спал несколько дней, а губы были сухими и кое-где потрескавшимися, словно он ничего не ел и не пил. Наверняка, сама Де Сангре выглядела не лучше, но случая заглянуть в зеркало у неё как-то не выдалось.

Напряженное молчание между ними затянулось, хотя где-то на задворках сознания Ви вела диалог с Моргенштерном всё это время. Хотелось бы думать, будто он может прочесть это всё в её глазах, но сейчас Веронике казалось, что перед его глазами скорее живая мишень, чем друг, союзник, человек, рядом с которым он провёл бок о бок столько времени, с которым строил грандиозные планы, совершал безумные поступки, которому он доверял как самому себе. Как же давно это было. Словно и вовсе в какой-то другой жизни, параллельной реальности. Чувствовал ли Джонатан всё то же самое? Помнил ли вообще о том, что было до всей этой истории с Клэри и руной темного альянса? От воспоминания о Фрэй сердце неприятно подскочило в груди, и Ви пришлось с силой закусить щеку изнутри, дабы предотвратить появление непрошенной влаги на глазах. Возможно, она ошибалась в девушке, и сестра связалась с Джонатаном, пока Де Сангре утопала в осознании собственной ничтожности? Внутренний голос тут же ехидно усмехнулся.

Думаешь, ты всё ещё была бы здесь, если бы Клэри объявилась? Думаешь, ты была бы нужна ему, если бы рядом вновь оказалась его драгоценная Кларисса? Тем более, по собственной воле. Какая же ты жалкая. Признай, наконец, что ты всего лишь временная замена той, которую он по-настоящему любит и желает. Он снова вышвырнет тебя за дверь, как только найдёт новый способ завоевать расположение сестры.

С каждой новой мыслью ногти всё глубже впивались в ладони, оставляя заметные следы, но Ви попросту не могла остановить поток этих мыслей. Она думала об этом всё то время, что искала меч. Всё то время, что мощное оружие было у неё, но она не использовала его. Она по-настоящему сомневалась в том, стоит ли. Возможно, она так и не решилась бы, но Моргенштерн сам пришёл к ней. Он пришёл, чтобы убить её. И что-то внутри в тот момент отчаянно хотело убить его.

Сейчас было жутко вспоминать об этом, но тогда… Тогда она ни секунды не сомневалась в том что нужно делать. Её целью не было разрушение метки, она всего лишь сражалась за собственную жизнь. Но ради чего? Не проще ли было позволить ему сделать то, зачем он пришёл? Закончить всё это, раз и навсегда.

Перед мысленным взором снова встали картины из сна, облегчение, которое отчетливо читалось во взгляде Джонатана, пока на его глазах жизнь по крупицам покидала тело Вероники. Это ли не решение всех их проблем? К чему это всё? Зачем цепляться за прошлое? Да, когда-то между ними было нечто особенное, нечто важное. Но что осталось от этого? Только невыносимая боль и зияющая дыра в груди. Сколько дров они наломали, отчаянно держась за что-то, что давно прошло? Сколько дров наломала она? В отличие от Де Сангре, Джонатан был довольно последователен в своих действиях. Как только он осознал, что всё изменилось, он просто исчез, оставив подле себя тех, кто был для него действительно важен. Какой же слепой идиоткой она была всё это время. Она не желала признавать элементарного, предпочитая обвинять во всех своих бедах Клариссу. Совершенно упуская из виду тот факт, что её позволения никто даже не спрашивал. Паззл наконец сложился воедино. Для чего Моргенштерн притащил её сюда? Легче лёгкого. Ему нужно было проверить, здесь ли Клэри и Джейс, но спускать Веронике с рук то, что она сделала, он не собирался. Он наказывал её, просто наказывал, понимая, что Охотница получает по заслугам. Сколько ещё он планировал продолжить эту пытку? Это уже неважно. Настал момент перейти к основному действию. Как знать, возможно, впервые в своей жизни, Джонатан сможет подать месть как холодное блюдо.

Медленно преодолев расстояние между ними, Вероника достала из заднего кармана джинсов Джонатана небольшой кинжал, с которым Охотник, в силу своей паранойи, почти никогда не расставался. Как ни странно, он не сопротивлялся, с интересом наблюдая за дальнейшими действиями Де Сангре. Не прерывая их зрительного контакта ни на минуту, девушка вложила кинжал в руки Моргенштерна, приставляя холодное стальное острие к своему сердцу. Более чем красноречивый жест, который не требовал никаких объяснений и слов.
Убей. Уничтожь. Прекрати это всё. Сейчас.

Отредактировано Verónica Rastro De Sangre (2018-07-16 08:17:49)

+2

5

good for you, you hurt everybody
good for you, you hurt everyone

Если бы еще пару недель назад Моргенштерну сообщили, что его вечное молчание практически в буквальном смысле загонит его на стенку, нефилим бы посмеялся, глядя шутнику в глаза. Джонатан, конечно, не был самым болтливым в мире человеком, но у каждого наступает тот момент, когда тишина становится просто невыносимой. Огромным, тяжким грузом давит на грудную клетку, будто бетонная плита, забивает уши, заставляя голову гудеть, словно нахождение на глубине. Она обладает огромной силой, эта тишина. Недаром говорят, что, оставаясь наедине с собой надолго, люди часто сходят с ума. Точнее, они почти неизбежно сходят с ума. Человек по своей сути – существо социальное, ему нужны другие люди, чтобы разбавлять его существование. Будут ли они оказывать серьёзную поддержку или же просто путаться под ногами в качестве домашнего животного – неважно. Всегда можно сбросить груз с души, рассказав его своему лучшему другу или же случайному незнакомцу в баре, забыв об этом через пять минут. Всегда можно выместить свою злость на другом, закричать, ударить, убить. Решить, что кто-то виноват во всех бедах мира, во всех твоих бедах настолько, что захочется буквально выдавить из него жизнь голыми руками, чувствуя, как вместе с ней уходит груз и с твоей насквозь прогнившей души. Она ведь должна быть, эта душа. Иначе как назвать это отвратительное ощущение неподъемной тяжести в груди, это скребущее ощущение, этот уничтожающий все на своем пути пожар, который точно не имеет ничего общего с физическим недугом. Душа просится наружу? Напоминает о своем существовании? Как бы говорит, смотри во что ты меня превратил! Во что ты превратил все вокруг себя.
Впрочем, напоминать об этом Моргенштерну не было никакой необходимости. Он все видел сам. Он прекрасно ощущал все последствия своего выбора буквально на собственной шкуре. Спал охотник урывками, часто просыпаясь в холодном поту, и подолгу сидел, уставившись в одну точку, до тех пор, пока насмешливый голос на задворках разума не начинал насмехаться над ним. Еда не лезла в горло, а распивать чаи не особо хотелось. Пару раз он пробовал влить в себя немного алкоголя, ведомый совершенно сумасшедшим порывом проспиртовать рану от метки изнутри. Ему порой казалось, что у него из груди все еще торчит лезвие меча, увенчанное резной рукояткой. Джонатан слышал о выражении «фантомная конечность», но никогда не подозревал, что демоническая метка, равно как и демонический меч, тоже могут быть фантомными. Но все это были его физические ощущения, которые он предпочитал игнорировать. Его больше волновало его, как ни забавно, душевное состояние. Не столько его. Их душевное состояние. Повисшая в квартире тишина убивала не только его, еще и Веронику. Он прекрасно понимал это, но сделать ничего с этим не мог, не хотел. Не хотел задавать лишних вопросов, не хотел кричать, не хотел бросать обвинения направо и налево. Все это поставило бы охотницу в позицию виноватого, в то время как сам Джонатан превратился бы в потерпевшего. Но какой из него потерпевший!? Кто прав, а кто виноват? Кто загнал их в этот лабиринт, из которого не было выхода? Они были словно жители древнего Вавилона, ведомые собственной, высшей целью, возжелавшие построить что-то великое. Но чья-то всесильная рука решила наказать их за этой, лишив возможности понимать друг друга, говорить друг с другом. А теперь они остались сидеть у подножия разрушенной башни, построенной из осколков раскуроченных до основания душ. Их душ. Не говоря уже о тех, кто не находился с ними в одном помещении, но наверняка прошел через ту же душедробилку. Об этом Моргенштерн даже боялся думать.
Поначалу Джонатан жалел себя. Первые несколько дней – за их ходом он следил с помощью настенных часов у себя в комнате – он буквально позволил себе утопать в этом чувстве абсолютной беспомощности, глупого отчаяния и океане чувств, в котором он не в состоянии был разобраться. Он почти захлебнулся во всем этом. Он смотрел на Веронику, и буквально чувствовал, как вода заливает его легкие, мешая дышать. Кто прав, кто виноват? Где правило, где исключение? На кого стоит выплеснуть эту разрушающую ненависть, поедающую его изнутри как прилипчивый паразит? Кого он ненавидел? Моргенштерну не требовалось ответов на эти вопросы, он и так знал их. В глубине души, которую так отчаянно пытался отвергнуть, но которую так отчаянно боялся потерять, вслушиваясь в низкий, гортанный смех у себя за спиной.
Потом он влил в себя очередную, плескавшуюся на дне стакана, дозу алкоголя и, с трудом удержав в себе внутренности, выдернул себя из этой ледяной воды. Нефилим не привык ощущать себя настолько слабым, насколько потерянным. Он попытался затолкать все эти чувства как можно глубже, но даже оттуда они неизменно напоминали о себе. Напоминали постоянными вопросами, возникающими в голове каждый раз, стоило ему в который раз, уже с меньшей силой, ударить грушу в тренировочном зале. Что это за семья, которую надо заставлять тебя любить? С чего ты взял, что все будет по-прежнему? Сколько из этого ты придумал? Почему ты не дашь ей уйти? Кого ты ненавидишь? Долго ты будешь пытать вас обоих? Как сильно ты ненавидишь себя? Скольких еще ты готов сломать? Кларисса. Джонатан оглядывался назад и понимал, что если ему разрушение метки далось с таким трудом, переживалось настолько остро, то ей и вовсе было не сладко. При мысли об этом по позвоночнику лез липкий холодок. Стыд? Страх? Черт его разберет. Он обязательно свяжется с матерью, потому как голова ломилась от вопросов, а может, не только поэтому. Но все это потом. Джонатан хотел бы пообещать, что поговорит с Габриэллой, но сделать этого он просто не мог. Что ей сказать? Как ей сказать?
Поэтому они старательно избегали друг друга, не прикладывая к этому никаких видимых усилий. Просто так выходило. Просто провидение решило, что никто из них к этому не готов, наверное. Однако, это не продлилось долго. Моргенштерн просто спустился в гостиную, сам не зная зачем, чтобы столкнуться там с ошарашенным взглядом Вероники. Она явно не ожидала встретить его там. Джонатан пробежался взглядом по явно исхудавшему телу, встретившись с измученным взглядом будто потухших зеленых глаз. Сжал зубы так сильно, почти до боли. Что с нами стало? Никто из них так и не узнал о настоящих причинах поступков друг друга. Нефилим не отводил взгляда, чувствуя, как внутри разгорается настоящий пожар. Кого же ты все-таки ненавидишь? Если бы еще это мразотное провидение подтолкнуло их к разговору. Если бы они оба не были настолько упрямы, чтобы этот разговор поддержать. Моргенштерн знал, почему его настолько мучает все это. Он прошел по головам, без перчаток влез в чужую душу, вытряхнув ее содержимое на пол, оставил после себя живых мертвецов, и все, что он мог сказать на это… Он не знал, что так будет. Все это должно было пойти совсем по-другому, он никогда не должен был сделать с собой и с ними такое. Но как он должен был признаться в этом девушке, стоящей перед ним, если он даже себе признаться был не в состоянии?
Моргенштерн вздохнул. Тяжело, но так, чтобы не заметила охотница. Просил у Ангелов, у Демонов, чтобы дали ему возможность ненавидеть её. Хоть за что-то. За то, что заставила его пойти на крайние меры, за что так бессовестно сорвала с него паутину иллюзий, за которые он так цеплялся, за то, что оставалась с ним, несмотря ни на что, за то что даже сейчас он видел в ее глазах тот самый налет печали, такой знакомый, но умноженный в разы. За то, что он не мог сказать ей ни слова, за то, что у него не было никакого аргумента в свою защиту, за то, что он чувствовал острое желание себя оправдать. Кого ты думаешь я ненавижу?
Часы на стене тикали тяжелее обычного. Их звонкий, пробирающий до костей звук, казалось, прорывался до нефилимов через кисель. Джонатан не сразу сообразил, что Де Сангре двигается в его направлении. Он не сделал ничего, внимательно наблюдая за действиями девушки. Все это было их первым диалогом с того момента, как они появились в этой квартире, пусть даже немым. Диалогом тел, диалогом действий, эмоций. И, признаться, Моргенштерн очень ждал следующего «слова» Габриэллы. Чего он точно не ждал, так это того, что она молниеносным движением вытащит из его кармана большой нож и, вложив его в ладонь Джонатана, приставит к её собственной груди.
Посмотрите на этих голубков!
Охотник почти вздрогнул, услышав знакомый голос над ухом. Это диалог был вполне реален, по крайней мере, для него. Своего собеседника он знал в лицо, знал, чего тот хочет. Но все это было в его голове, поэтому за те секунды, что кинжал находился у сердца Вероники, у него внутри происходили настоящие дебаты.
А ведь когда-то хотели горы свернуть вместе. Столько всего под громким словом «доверие».
Убей её! Видишь, сама просит тебя.
Она знает, где ты хранишь свой кинжал.
Последняя фраза его демонического «Я» должна была отрезвить Джонатана. Заставить его вонзить острое лезвие в грудь девушки, ловя губами её последний вздох. Ведь это было бы самым логичным для него решением. Для того, кого воспитывал Валентин Моргенштерн. Для того, в чьих жилах текла демоническая кровь. Для того, кто вознамерился идти по головам, дабы достичь своих целей.
Она знает, где ты хранишь свой кинжал. Конечно, она знала. Это хрупкое, такое знакомое Джонатану тело вмещало в себе огромный внутренний мир. Оно вмещало столько секретов нефилима, сколько не вмещало ни одно живое существо на этой земле. Вероника Габриэлла Растро Де Сангре. Наверняка она думала, что вовсе не знает Джонатана, но на самом деле, она знала его лучше всех. И несмотря на это позволила себе думать, что он исполнит ее просьбу.
У каждого было свое слабое место. Габриэлла часто забывала смотреть за спину, все время надеясь на своего фантомного парабатая. Джонатан никогда не забывал о своей защите. Не забывал о нападении. Девушка как-то сказала, что у него будто бы вообще нет слабых мест, что он сродни карточному шулеру – ухватил себе козырь в виде демонической крови и рад стараться. Моргенштерн всегда закатывал глаза на такие заявления – он точно не выбирал такой жизни для себя.
Но, наверное, так и было. Трудно было найти хоть одно слабое место Джонатана Кристофера Моргенштерна. Все, что он сам считал своим слабым местом – тему семьи, или недостаток защиты с флангов – он мог с легкостью превратить в свое преимущество, наплевав на свои эмоции по этому поводу.
Слабак.
Надменное, презрительное. Я и не отрицаю. Моргенштерн усмехнулся, но только мысленно. Он прекрасно знал, что всеми этими метаниями делу не поможешь. Что от этого никому не будет легче. Эмоции – слабость. Привязанность – слабость. Любовь – слабость. Вероника Габриэлла Растро Де Сангре – слабость.
Ты правда думаешь, что я настолько тебя ненавижу?
Джонатан повел бровью, недовольно покачав головой. Что он за охотник, если позволит кому-то ударить в его самое слабое место. Пусть даже этим кем-то будет он сам. Он не мог. Просто не мог.
Какой же ты слабак.
Он предпочел игнорировать раздраженные нашептывания. День, когда он начнет прислушиваться к советам своего ненавистного двойника, станет его последним днем. Моргенштерн отстранился, сбрасывая пальцы Вероники с холодного клинка. Его лезвие с громким звоном ударилось о стол, и оружие, отброшенное в сторону, мягко приземлилось на ковер. Ты должна была знать, что это не сработает. Джонатан накрыл ладонью шею девушки, погладив большим пальцем ложбинку между ключицами. Ей точно нельзя позволять брать холодное оружие в руки. Нефилим отстранился, поджав губы. Может, стоило заговорить, разрушить ту ледяную стену, что выросла между ними. Может быть и стоило. Но он все еще не мог.
Ты правда думаешь, что я ненавижу тебя?

leave your weapon on the table
wrapped in burlap, barely able
call a doctor, say a prayer
choose a God you think is fair

[status]can you hear the silence[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2JxcC.png[/icon]

+2


Вы здесь » Sacra Terra: the descent tempts » A problem of memory » say something, i'm giving up on you [08.02.2017]